Клинок до сих пор окружало девственное белое сияние чистоты. Сандаар с трудом преодолел искушение опробовать его в ритуалах, было интересно посмотреть, что произойдет, если пролить им жертвенную кровь. Интуиция подсказывала ему, что клинок ещё пригодится, и именно таким — незапятнанным.

Осторожно, стараясь не задевать линии, маг выбрался из пентаграммы, отошел на три шага и воззвал:

— Рангон! Рангон! Рангон!

Он ждал, забывая дышать. Тянулись бесконечные минуты, но ничего не происходило. И вдруг, когда он уже решил, что где-то допустил ошибку, и Рангон не появится, в подземелье вдруг ощутимо потеплело, линии пентаграммы вспыхнули ровным белым пламенем высотою в рост человека, и сквозь эту стену спокойно, словно сквозь кисейную занавесь, шагнул мужчина средних лет, коротко стриженный, крепкий, смахивающий на наёмника одеждой и манерой держаться. Ожидавший увидеть полупрозрачного призрака, запертого в пентаграмме, Сандаар на миг растерялся. Гость выглядел слишком молодым и слишком телесным, только тени не отбрасывал. И линии, по идее, непреодолимые для него, прошёл, не напрягаясь. Впрочем, вспомнив, что они ничего друг другу сделать не могут, маг успокоился.

— Зачем звал, исчадие Тьмы? — весело поинтересовался гость, бесцеремонно разглядывая Сандаара в упор.

Тот окинул Рангона ледяным взглядом, под которым бледнели даже придворные аристократы, но мужчина расхохотался. Отсмеявшись, сказал:

— Ты, потомок Невлина, служишь Тьме. Жалкое зрелище. Задавай свои вопросы, и покончим с этим взаимно неприятным делом.

— Что ж, — Сандаар растянул губы в принуждённой улыбке. — Вопрос у меня всего один. О твоём пророчестве на 1258 год от Великого Искажения.

— О чём, о чём? — Рангон выглядел искренне удивлённым.

Сандаар нараспев продекламировал:

— Сомкнётся кровное кольцо двух разлучённых Тьмою братьев, величие Империи угаснет, низвергнутое к истинным истокам. Воздвигнет скипетр дитя, рождённое от вечного союза, на землях короткоживущих. И Тьма падёт к его ногам.

— Почему ты решил, что это пророчество? — поинтересовался Рангон.

— Потому что остальные твои стихи, помеченные цифрами, сбылись именно в те годы.

— Правда? Какие, например?

— Стих 962, «невенчанную королеву небесное возмездие настигнет» — год смерти Императрицы Эсме, убита молнией.

— Надо же, — Рангон хмыкнул. — Ты лично это видел?

— Так записано в летописях.

— В летописях, говоришь? В день смерти Эсме погода действительно была ненастной. Шел дождь, сверкали молнии. Но умерла она в своей постели, от старости, окружённая преданными соратниками и безутешной роднёй.

— Но год-то предсказан верно. И были и другие события, произошедшие именно в те годы, которыми помечены стихи.

— И сколько их всего таких, сбывшихся?

— Мне известно о девяти.

— А я написал две тысячи стихов, — гость пожал плечами. — И все они помечены цифрами, для удобства.

— Ты хочешь сказать, что всё это не пророчества? — кисло улыбнулся Сандаар.

— Конечно, нет. Все эти стихи — части баллад, которые я так и не успел дописать. Прости, если разочаровал тебя.

— Что поделать, — маг развел руками. — Смертным свойственно видеть знамения там, где их нет.

— Смертным так же свойственно оправдывать свои действия якобы увиденными знамениями, — пожал плечами Рангон.

— И все же, что ты подразумевал под истинным истоком и что за дитя воздвигнет скипетр?

— Ты мог бы спросить о действительно важных вещах, — Голос Рангона зазвучал гулко, словно из бочки, а очертания его фигуры расплылись. — Подумай об этом, прежде чем снова позовёшь меня.

Призрак исчез, пентаграмма погасла, её линии почернели, в подземелье снова стало холодно. Сандаар хмуро смотрел на то, как медленно тускнеет лезвие кинжала. Знать бы, что Рангон считает действительно важным…

Летом мощные шторма случались редко, ветер оказался несильным, но попутным, погода тоже благоприятствовала. Так что путь по морю от Синегорья до Логрейна занял меньше декады.

В дороге Рэйвен и Риан мало общались. Она изучала какие-то летописи, привезённые Ханджером из Аластрима, чертила странные схемы, что-то вычисляла, постоянно переходя от альвийской системы счисления к другим, о которых Риан имел весьма смутное понятие, хмурилась, у неё явно что-то не сходилось. Риан знал, что в таких случаях подругу лучше не отвлекать. Когда разберётся, сама всё расскажет.

Но он всё-таки предпринял попытку помочь Рэйвен, так как всё равно заняться на корабле было особо нечем. Рэйвен отдала ему первую из летописей. Риан добросовестно вчитывался в текст, продираясь через сложные цветистые обороты и длинные предложения, к тому же плохо зарифмованные. Но заинтересовала его лишь история Аллорана — основателя нынешней правящей династии Аластрима, точнее, боковое ответвление этой истории.

Отшельник, приютивший Аллорана, имел ещё одного воспитанника, точнее, воспитанницу, которую автор летописи именовал «Дитя Сэллы» и периодически сравнивал со Стратим — покровительницей магов и моряков…

…Детьми Сэллы в Элиндаре называли оборотней. По легенде, дочь Мораг, богиня луны Сэлла полюбила смертного по имени Эннар и приняла человеческий облик, чтобы быть с ним. Мать Тьмы была категорически против, но дочь любила, и потому препятствовать не стала. Но когда возлюбленный Сэллы умер, Мораг сделала так, чтобы Эннар больше никогда не рождался в теле… разумного существа, чтобы предотвратить саму возможность дальнейшего их общения. Но любовь Сэллы была столь сильна, что она находила своего возлюбленного и в зверином обличье, проживая с ним краткий олений, волчий, медвежий или ещё чей-нибудь век.

Дети, рождённые от их союза, стали оборотнями, по желанию принимая человечий или звериный облик. В конечном счёте, Мораг смирилась с выбором дочери и даровала Эннару бессмертие, сделав хранителем Садов Илфирина. А потомки Сэллы и Эннара, смешивая свою кровь с людьми и животными, постепенно утратили дар перевоплощения. Чем дальше, тем реже рождались оборотни, и они уже не могли управлять собственными превращениями…

Большинство из оборотней были безобидны, становясь в полнолуние крупными травоядными животными или, наоборот, людьми. Но встречались и опасные твари с хищной второй ипостасью. Именно из-за них всех детей Сэллы во всех людских государствах, в том числе в Аластриме, объявили вне закона. Заодно досталось и простой, природной, так сказать, живности, из-за чего в лесах Аластрима почти не осталось хищников крупнее волка.

Воспитанница отшельника как раз и лишилась семьи после очередной облавы на оборотней. Со Стратим мудрец-отшельник её сравнивал, потому что девочка во время полнолуний обращалась в огромную белую птицу, похожую на сову. Но летать она не могла, что почему-то сильно удручало отшельника. Заинтересовавшись историей оборотня, Риан всю оставшуюся летопись читал по диагонали, ища упоминания об огромной белой птице. Но их не было — девочка-оборотень бесследно исчезла после того, как отшельник с Аллораном перебрались в замок местного барона.

И Риан утратил интерес к летописям, тем более, что Рэйвен, которую эта история тоже очень заинтересовала, сказала ему, что во втором и третьем свитках об оборотне нет упоминаний.

По мере приближения к Логрейну Рианом всё больше овладевало беспокойство. Он всё чаще думал об Эмор.

… Высокая, тонкая, с такими огромными черными глазами, что они казались маской, она напоминала изысканную статуэтку из золотистого мрамора. В ней немыслимым образом чувственность и утонченная смелость сочетались с живой, почти детской непосредственностью…

Это сочетание и сразило его буквально наповал три года назад. И первое время почти все его дни без остатка заполняла лихорадочная потребность видеть её, прикасаться к ней. Эмор то подпускала его очень близко, то отталкивала. Мгновения почти болезненного наслаждения сменялись отчаянием и тоской. С ней он словно шёл по тропе друидов без защитного амулета: не угадать, где и какая ловушка, и когда сработает…