Возможно, конечно, что он когда-то служил кому-то из Старших — тех, что предпочли поселиться среди людей и принять участь смертных — вечную спираль рождения, жизни и смерти.

… Жили такие Старшие дольше людей, раза в три-четыре, но рождались каждый раз с чистой памятью, познавая мир заново, обучаясь… И занимало это у них большую часть жизни, если не всю. Не говоря уж о том, что смертные Старшие, в отличие от эльфийских, вынуждены были существенную часть своего времени тратить на изучение истории. Потому что у того, кто не знает прошлого — нет будущего.

В своё время, чтобы уравнять шансы на выживание рас, опекаемых эльфийскими и человеческими Старшими, Великий Маг Невлин, одержимый идеей Равновесия, и создал расу варданов — Помнящих, подобно тому, как выводят новую породу лошадей… До Великого Искажения каждому из смертных Старших служили варданы, давая доступ к воспоминаниям своих прямых предков. А тот, кто знает прошлое — владеет ключом от будущего, потому что всё повторяется, раз за разом, круг за кругом.

После Великого Искажения… многое изменилось. И большинство варданов остались сами по себе, потому что… служить стало некому. Связи разорваны, искажены — можно всю жизнь потратить на поиски своего Старшего и… пройти мимо, не узнав, и не будучи узнанным. Поэтому и начали варданы искать себе новое применение и новый смысл жизни. И обрели его, объединившись с филидами. Потому что и для филидов, и для варданов превыше всего было сохранение Памяти…

В том, что песнь Талеесина — именно предостережение, Рэйвен не сомневалась: показать в одной сцене и зарождение любви, и скалу, с которой Вириэна в финале своей жизни бросилась в Звёздное Озеро — куда уж прямее.

«Ещё и облик девушки на фреске изменил, придав ей схожести со мной», — мысленно вздохнула Рэйвен. — «Видимо, для большей доходчивости».

Но само по себе, то, что показал филид, выглядело не более чем детской влюблённостью королевны и ответной снисходительностью взрослого, не решившегося обидеть ребёнка. В том возрасте, в каком предстала Вириэна в песне Талеесина, Рэйвен и сама… часто бывала кем-нибудь увлечена. И длилось это мечтательно-возвышенное состояние от нескольких дней до года, завершаясь так же внезапно, как и началось. Но объекты увлечения никогда об этом не оповещались. Потому что, как правило, были много старше самой Рэйвен — воины, друиды, барды…

Но увидела Рэйвен и ещё один намёк — Вириэна не сама обратила внимание на Фаэррона. Ей эту мысль даже не подсказали, а попросту навязали. Да и сам Фаэррон в этой сцене не производил впечатление знающего о связи своей Предопределённости с Предопределённостью королевны. Но во всём королевстве, видимо, никто в наличии такой связи не сомневался… И до сих пор не сомневаются — даже отец ей прямо об этом сказал накануне поездки.

«Да что толку об этом обо всём размышлять?» — мысленно одёрнула себя Рэйвен. — «Филид спел — я услышала. А обо всём непонятном лучше спрашивать у участников и очевидцев. Сам-то Талеесин вряд ли при сём присутствовал, в лучшем случае, кто-то из его предков в те времена побывал в Дариане. И, кстати, князь сам обещал откровенность… в разумных пределах. Вот и выясним эти пределы, раз уж выдалась такая возможность… узнать».

И Рэйвен стала вновь вслушиваться в баллады бардов, заметив заодно, что Талеесин уже ушёл — кресло, уступленное ему князем Логрейна, пустовало.

«Он пришёл сюда ради одной этой песни?» — удивилась княжна. — «Или его Ниеллен спугнул?»

И мысли Рэйвен невольно приняли другое направление. Она задумалась, зачем вообще князь-пират потребовал от филида спеть об «играх в Роксенском Лесу». Странно как-то до сих пор помнить детские обиды. Тем более с таким-то жизненным опытом, как у Ниеллена. Или что там такого произошло… неизгладимого? Ей припомнилось, что и отец говорил о Роксенском Лесе крайне обтекаемо, да и слова его памятны были о том, что и он сам, и другие князья дали клятву Аэриону не рассказывать о Роксенском Лесе и… Зеллорине. Который входил в ближний круг Вириэны.

«А ведь именно Ниеллен убил Зеллорина в поединке», — подумалось ей. — «И оба они из Первых Детей Старших… Как и Вириэна…»

— Осталось выслушать одного, — негромко сказал Фаэррон в небольшой паузе между выступлениями. — И до восхода луны ничего интересного не предвидится.

— А как же продолжение нашего вчерашнего разговора? — с лёгкими нарочито жалобными нотками в голосе поинтересовалась Рэйвен.

— Ты хочешь продолжить беседу сейчас? — чуть усмехнулся князь.

— Я бы и сейчас, и еще пару дней, — усмехнулась она в ответ. — Посидела бы где-нибудь в полной и абсолютной тишине.

— Не любишь музыку? — он бросил на неё быстрый внимательный взгляд.

— Люблю, но не в таком количестве, — помедлив, добавила. — Признаться, я надеялась услышать сегодня хотя бы одну из твоих баллад. Желательно в твоём исполнении.

— Старые песни мне самому уже набили оскомину, — улыбнулся Фаэррон. — А новых я пока не сочинил.

Тем временем последний из участников завершил выступление и Распорядитель Турнира объявил, что состязание продолжится завтра, после заката.

— Скажи, князь, — Рэйвен задумчиво посмотрела на Фаэррона. — А когда филид поёт, все видят одно и то же? Или каждый своё?

— Хм, — Фаэррон ответил ей не менее задумчивым взглядом, по губам скользнула едва заметная улыбка. — Глядя на что-либо, всегда каждый видит только своё. И не важно, поёт ли при этом филид.

И Рэйвен промолчала, не стала задавать следующий вопрос, который буквально щекотал ей кончик языка: о цвете глаз девушки на стене.

— Что ж, — князь поднялся из кресла. — Я провожу тебя до твоих покоев.

— Кстати, — вдруг вспомнила Рэйвен. — Заодно летописи покажу. Отец сказал, что тебе будет небезынтересно на них взглянуть. Мой брат привёз их из Кэр-Лайона.

— Хорошо, взгляну, — кивнул Фаэррон.

Большую часть пути они проделали молча, князь новых тем для разговора не предлагал, и выглядел слегка задумчивым. Рэйвен и самой было о чём поразмышлять. У неё возникло странное чувство, что начинает складываться какая-то мозаика, но является ли она частью картины, и нужно ли вообще её собирать, она не была уверена.

Возле крыльца Фаэррон остановился.

— Ниеллен не сможет тебе рассказать об играх в Роксенском Лесу, — негромко и серьёзно произнёс он. — Потому что его связывает ещё более жёсткий обет молчания, чем даже меня или… твоего отца.

— Зачем ты это мне говоришь? — удивлённо посмотрела она на него.

— Затем, — лёгкая усмешка скользнула по губам князя. — Чтобы ты не искала встречи с пиратом именно по этой причине.

— Значит, по другой причине искать с ним встречи можно? — невинно улыбнулась Рэйвен.

Он склонил голову набок, разглядывая её с чуть насмешливым интересом.

— Тогда, может быть, ты мне сам расскажешь, — она вздохнула. — Об этих… играх? В тех пределах, в которых не связан… клятвой?

— Смотря что сейчас движет тобою, княжна, — пожал плечами Фаэррон. — Если простое любопытство, то нет, не расскажу.

— А если… не простое? — осторожно поинтересовалась Рэйвен. — Если уже образовалось столько непонятных пересечений истории Вириэны с историей моей собственной семьи, что это начинает мешать мне жить?

И вновь быстрый внимательный взгляд, и уголки губ князя на миг дрогнули и приподнялись.

— Меня не столько сами игры интересуют, — Рэйвен поняла, что Фаэррон делиться воспоминаниями о Роксенском Лесе не слишком желает, и спросила иначе. — Сколько мне хочется понять, какой была… королевна и… вообще… Первые Дети Старших, и что ими двигало.

— Королевна, — задумчиво проронил князь. — Первое дитя Старших… Чудо, сродни сотворению мира… Так мы и её, и других Первых Детей воспринимали… Любое их желание исполнялось с величайшей радостью… И ограждали мы их от любой опасности, от малейшей боли… Потому и не научились они чувствовать… боль чужую.

Он надолго замолчал, глядя невидящими глазами на светильник в руке одной из «Прекрасных Возлюбленных», Рэйвен молчала тоже. Князь вроде бы и не сказал почти ничего, но всё было понятно.