Девочка была ответственной и исполнительной. Несмотря на поздний час моего вчерашнего возвращения, она дождалась, помогла избавиться от одежды и обработала открывшиеся раны. И вот сейчас, ни свет ни заря, она вновь на ногах, помогая мне собраться. Её мягкая суетящаяся забота находила во мне отклик, успокаивая.
– Матильда была прекрасной женщиной, жаль, что не дожила до сегодняшнего дня, она бы мигом поставила вас на ноги, и на коже не осталось бы и следа. Ведь маменька была дочерью травницы и с детства знала целебную силу трав. Только ей в город захотелось. Глупая! С работой не ладилось, да и с мужчинами ей не везло, мой папаша не оценил её умения, и если бы не горе в вашей семье, то жить бы нам впроголодь. А так ваш отец, дай ему боги здоровья, взял её к вам кормилицей.
Сюзан без умолку болтала, рассказывая о детстве в загородном поместье Фоксгейтов, как там было хорошо, о детских шалостях, которыми славилась Кристель, о белоснежном пони, которого подарил ей отец на пять лет, об изящном жеребце чёрной масти, которого она получила в девять лет, о неимоверно шикарных праздниках, которые закатывал в её честь и, конечно, о драгоценностях, которые ей регулярно дарил папенька. Со слов выходило, что я была единственным и горячо любимым ребёнком вечно занятого отца, который в каждую освободившуюся минутку стремился осыпать меня подарками. Была ли я избалована? Бесспорно, но при этом была и весьма живой девицей, которая любила скакать по полям на своём скакуне, сбегать из дома и устраивать каверзы домочадцам. Не уверена, что все будут рассказывать обо мне с таким восторгом, как Сюзан, но я считала, что если после ухода хоть один человек с таким искренним восторгом будет вспоминать тебя, то, значит, всё было не так уж плохо.
– Полежите, я принесу ваши украшения… наверное, все захвачу, чтобы у вас был выбор! – после того, как нанесла мазь, стремительно впитывающуюся в кожу, горничная решительно направилась за моими сокровищами.
К сожалению, раскумаренная мягкими касаниями и мазью, что дарила моей коже благословенное успокоение, я лениво повернула голову и не увидела, откуда она стала таскать сундучки, и только на четвёртом поражённо приоткрыла рот и села на постели. Я думала, что это Рома усыпал меня драгоценностями, как королеву… Ерунда! Размах отца Кристель не переплюнуть даже королю! Пять больших сундучков и один поменьше были выставлены на бюро и трюмо.
– С чего предпочтёте начать? – довольно подбоченившись, произнесла Сюзан. – Здесь у вас рубиновые гарнитуры, здесь – изумрудные, вот тут жемчуг…
Умела бы свистеть, обязательно присвистнула бы. Пальцы чесались открыть, посмотреть и примерить, но я понимала, что времени на всё это просто нет.
– Я совершаю дневной визит, значит, всё пафосное и чересчур кричащее не подходит.
Сюзан недовольно скривилась, но два сундучка отнесла в комнату, служившую моей гардеробной. Сделав пару шагов, я смогла рассмотреть большой сейф, куда она с любовью складывала мои богатства.
– Я в трауре, – продолжила я, когда она вернулась, – хоть мой отец и жив, но жених погиб… Мне нужно что-то не броское. Может, особенное, может – то, что он дарил? – закусив губу, я ждала, пока Сюзан сама мне подскажет, ведь точно знала: траурный этикет имеет место быть.
– Лорд Грейвстоун, к сожалению, не часто дарил вам украшения. Хотя… – припомнив что-то, она полезла в сундучок; оказалось, что он устроен по принципу выдвижных полок. – Вот этот комплект был подарен им на ваш день рождения две недели назад.
Она аккуратно раскрыла бархатную коробочку, где лежал сапфировый комплект. Камни были некрупными и складывались в цветочки.
– Красиво, – проведя пальцами по холодным камням, констатировала я.
– Госпожа, это не моё дело, но вам следует сказать господину Леруа, чтобы он переговорил с руководством лечебницы, где вы лежали. Когда госпожа Онора привезла ваши украшения, я их, конечно, тут же передала ювелиру, но… вашего помолвочного кольца среди них не было.
– Дорогое?
– Очень! Оно принадлежало предкам лорда Грейвстона.
– Может, слетело с пальца? – задумалась я; не хотелось бы обвинять людей, спасших меня, по глупости.
– Что вы?! Оно же не простое, это артефакт, который специально настраивали на ваш палец. Снять его можно только по вашему желанию или когда вы умрёте, но никак не потерять! Кстати, у вас же есть брошь… Вы, правда, заказывали её по господину Кюри, но ни он сам, ни его тело так и не были найдены, так что вы её не носили, – покопавшись на нижнем ярусе, она вытащила брошь. – Это незабудка – символ любви в разлуке.
Цветок вырезали из чёрного оникса, искусно выложили из бирюзы, половинок жемчужин и бриллиантов в такой же чёрной эмали. Красиво и грустно. Тоска сжала мне сердце железным обручем.
– А господин Кюри – это?..
– Ваш второй жених. Краси-ивый!.. – мечтательно протянула девушка. – Вы познакомились с ним в салоне госпожи Пруденс и согласились стать его женой буквально через месяц. Он писал вам стихи и картины… Парочка до сих пор хранится здесь, – она кивнула в сторону моего портрета, что висел рядом с камином. Я там была моложе и явно счастлива. Широкая улыбка и блеск в глазах не могли скрыть ни время, ни краска. – Но за две недели до свадьбы он исчез. Ох, как же его искал ваш папенька… весь город перевернул, но мужчина пропал, не оставив и следа. Вы были уверены, что сам бы он добровольно вас не покинул. С ним что-то случилось… вот вы и заказали брошь в память о нём.
– Поняла, – сжав брошь в ладони, я задумалась, что же могло случиться с влюблённым юношей, но ненадолго. То – дела давно минувших дней. Банк же – насущная проблема. Мне нужны деньги.
Переодевшись в строгое чёрное платье и пристегнув к корсажу брошь, поняла, что мою красоту это не портит. Наоборот, я казалась далёкой неземной красавицей… Мне даже с волосами не пришлось долго возиться; они послушной шоколадной волной легко легли в ракушку на затылке.
Из еды мне удалось выпить чашечку чёрного кофе и почти полностью съесть круассан, когда за мной приехал господин Леруа, и вместе с ним мы отправились по делам.
Мужчина был в строгом чёрном костюме и заметно нервничал, промокая белым платком с вышитыми инициалами пот со лба.
– Думаете, банк откажет? – этот вопрос казался мне диким, но по тому, как господин Леруа нервничал, напрашивался сам.
– Ваш отец жив, это несколько усложняет ситуацию. Мы просим доступ к его счетам, а господин Беранже будет отстаивать права вашего отца.
– Это же бред!
– Почему? Может, мы хотим воспользоваться его деньгами и сбежать, а когда господин Фоксгейт очнётся, он спокойно обратится в правление банка, а если понадобится – и к королю, и докажет, что его обокрали под покровительством самого Беранже.
– Не стоит паниковать раньше времени, – проговорила я, чувствуя, как сердце начинает учащённо биться, а во рту поселяется привкус хины и отчаяния.
И самое ужасное, что слова Леруа оказались пророческими; сидя в кабинете уважаемого банкира, я с силой впивалась ногтями в подлокотники, чтобы с такой же силой не впиться в масляные глаза господина напротив.
– Мне очень жаль господина Фоксгейта, вот уже много лет он – один из самых надёжных наших клиентов.
– Так пойдите навстречу нашему прошению.
– Господин Леруа, вы и сами понимаете, что пока господин Фоксгейт жив, ни ваше завещание, ни ваше прошение для меня не имеют значения.
– Я его дочь! – с трудом сохраняла я спокойное выражение лица.
– Понимаю. У самого три девицы на шее. И поверьте, если бы от них зависел мой банк, то я предпочёл бы сразу объявить себя банкротом. Не женское это дело. Господин Леруа мог внушить вам ложные надежды, но, поверьте, они ошибочны.
– Мы просим только доступ к счетам фабрики, – парировала я.
– Это то же самое, что залезть к нему в карман!
– Позвольте! – возмутился Леруа, – это не мои ложные надежды. Это надежды господина Фоксгейта. Он верит в возможности своей дочери. Именно поэтому оставил бы ей фабрику вместе с этим письмом, – протянул он ему очередной пакет документов. Тут я отдавала должное моему юристу, он подготовил толстый талмуд документов, и на каждое слово у него была бумажка. Но сейчас меня очень интересовало письмо, что он передал банкиру. Я не знала, что и завещание будет использоваться как доказательство моей благонадёжности и воли отца.
