Он прижал её ладонь к своему сердцу. Она чувствовала его ровный, сильный стук.

— Это — наш единственный контракт. Выстраданный. Заключённый не чернилами, а кровью, доверием и этой… этой немыслимой любовью, которую я даже не смел надеяться когда-либо познать.

Эвелина смотрела на него, и её сердце было переполнено таким миром и такой уверенностью, каких она не знала никогда в жизни. Страхи, опасности, интриги — всё это было позади. Впереди была только эта тишина, этот огонь в камине, и этот человек у её ног, который, наконец-то, был полностью её. Не по договору. По праву.

Она наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Тогда это — самый прочный контракт из всех возможных, — прошептала она. — И он не имеет срока давности.

Они оставались так ещё долго, пока сумерки не начали сгущаться за окнами, а огонь в камине не превратился в тлеющие угли. Они не нуждались в словах. Всё, что нужно было сказать, было сказано её действиями в зале суда и его немой клятвой на коленях. Они были дома. Они были свободны. И они были вместе. Вырванная из тисков лжи и ненависти, их любовь, закалённая в огне испытаний, наконец обрела право на тихую, прочную жизнь. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно.

Прошла неделя. Не семь дней, а семь длинных, медленных витков солнца по небосводу, которые растянулись, как раскалённая смола, заполняя собой каждый уголок огромного, отныне непривычно тихого дома на Беркли-сквер. Внешне всё вернулось на круги своя, обрело ритм и порядок. Королевские комиссары со своими печатями и бумагами исчезли, словно дурной сон. Слуги, чьи лица теперь светились неприкрытой радостью и облегчением, бесшумно скользили по отполированным паркетам, возвращая вещам их привычные места, вытирая несуществующую пыль, наливая воду в вазы со срезанными в оранжерее цветами. Запах воска, свежего белья и горячего воскресного пирога вновь повис в воздухе, изгнав призрачный дух страха и конфискации.

Но под этой гладкой, восстановленной поверхностью билась иная жизнь. Между хозяевами дома, между герцогом и герцогиней Блэквуд, витало нечто неуловимое и новое — неловкость обретённой свободы. Опасность, которая так долго цементировала их союз, сплачивала в единый фронт, отступила. Враг был повержен и заточён в каменный мешок, откуда не было возврата. Все внешние цели были достигнуты: имя очищено, честь восстановлена, угроза устранена. И теперь они остались один на один друг с другом в тишине своего огромного дома, без срочных поручений, без тайных встреч, без необходимости играть роли перед враждебным светом. Они были просто мужем и женой. И это «просто» оказывалось самой сложной вещью на свете.

Особенно за обеденным столом.

Обеды в столовой герцога всегда были церемонией, выверенной до мелочей. Длинный стол из тёмного махагони, способный вместить двадцать персон, теперь был накрыт лишь на его дальнем конце, создавая иллюзию интимности, которая лишь подчёркивала расстояние. Серебряные подсвечники, хрустальные бокалы, фарфор с фамильным гербом — всё сверкало безупречно. Между ними горели три высокие свечи, их пламя отражалось в полированной древесине, создавая островок тёплого света в полумраке высокой комнаты.

Доминик сидел во главе стола, Эвелина — справа от него, под прямым углом. Он был облачён в тёмный, строгий сюртук, его волосы, отросшие за месяц заключения, были аккуратно зачёсаны назад, открывая высокий, теперь менее суровый лоб. Он ел методично, почти механически, его взгляд был прикован к тарелке с супом-пюре из спаржи или к идеально зажаренному филе ягнёнка. Он говорил мало. Отвечал на её вопросы односложно, но не грубо — скорее, с какой-то отстранённой вежливостью, будто его мысли витали где-то далеко, в лабиринтах только что пережитых воспоминаний.

Эвелина, в платье нежного лавандового оттенка, пыталась поддерживать беседу. Она рассказывала о мелких новостях дома: о том, что миссис Браун наняла новую горничную, что розарий наконец-то подстригли, что лорд Хэтфилд прислал письмо с благодарностью и пожеланиями. Её голос звучал спокойно и ровно, но в нём чувствовалось лёгкое, почти неуловимое напряжение. Она ловила себя на том, что следит за его реакцией, ждёт его взгляда, его слова. Но его взгляд чаще всего был обращён куда-то мимо неё, в тени за её спиной, будто он всё ещё искал там скрытых угроз или призраков прошлого.

— Джек просил передать тебе, что новые лошади из Йоркшира прибыли, — говорила она, отодвигая пустую тарелку. — Он говорит, пара великолепных гнедых. Ты, наверное, захочешь посмотреть их завтра утром.

Доминик кивнул, не поднимая глаз от бокала с клубничной водой.

— Хорошо. Да. Завтра утром.

Пауза. Звук ножа о фарфор. Потрескивание свечей.

— Мистер Лоуренс… — начала Эвелина, подбирая слова. — Он приходил сегодня. Принёс бумаги для подписи. По восстановлению прав на шахты в Корнуолле. Он… он выглядит лучше.

При упоминании имени секретаря Доминик наконец поднял глаза. В них мелькнула тень той старой, застарелой боли, но она тут же погасла, сменившись усталой ясностью.

— Да. Он делает свою работу. Искренне. Этого достаточно.

Его фраза повисла в воздухе, и Эвелина поняла, что обсуждение Лоуренса закрыто. Не из-за гнева, а из-за того, что эта тема была частью той боли, которую он пока не мог, да и не хотел, вытаскивать на свет.

Обед тянулся мучительно долго. Каждое блюдо — суп, рыба, мясо, десерт — становилось испытанием на прочность этой новой, хрупкой тишины. Они говорили о погоде (пасмурно, но без дождя), о планах на ремонт зимнего сада (надо пригласить архитектора), о визите управляющего из Олдриджа (в конце недели). Разговор напоминал церемонный танец двух очень вежливых и очень одиноких людей, которые вдруг обнаружили, что забыли шаги, а музыка уже давно смолкла.

Когда, наконец, последние крошки знаменитого песочного пирога с лимонным кремом были съедены, а серебряные кофейники опустели, Доминик отодвинул стул.

— Прошу прощения, — сказал он, и его голос прозвучал формально, почти как в те дни, когда они были чужими. — Мне нужно… проверить кое-какую корреспонденцию в кабинете.

Он вышел, и его шаги, отдававшиеся эхом в пустом зале, постепенно затихли в глубине дома. Эвелина осталась сидеть, глядя на его пустой стул, на смятую салфетку, на недопитый бокал воды. Чувство глухого, беспричинного разочарования сжало ей горло. Она ждала этого — возвращения к нормальной жизни. Но она не ожидала, что нормальность будет такой… пустой. Таким мучительным молчанием, заполненным невысказанным.

Она поднялась и, не зная, куда деть себя, медленно направилась в библиотеку. Это было её привычное убежище, место силы в те дни, когда она вела свою тайную войну. Теперь комната казалась слишком большой, слишком тихой. Высокие стеллажи, уходящие под самый потолок, были заставлены рядами переплётов, хранящих мудрость и безумие веков. Массивный письменный стол Доминика стоял у окна, заваленный уже новыми, мирными бумагами — отчётами, счетами, приглашениями. В камине, как и всегда, потрескивал огонь, отбрасывая на стены и потолок пляшущие тени.

Она подошла к одному из стеллажей, скользнула пальцами по корешкам, не видя названий. Её мысли возвращались к нему. К его отстранённому виду, к его взгляду, который никак не мог зацепиться за настоящее. Она понимала его. Понимала, что нельзя просто выйти из каменного мешка и сразу же стать прежним. Тени Тауэра, тень публичного позора не отпускают так легко. Он носил их в себе, и, возможно, они останутся с ним навсегда. Но как пробиться сквозь эту стену? Как вернуть того человека, который смотрел на неё в зале суда с такой немой, всепоглощающей любовью?

Она взяла с полки первую попавшуюся книгу — томик латинских элегий, — открыла её, но буквы сливались в нечитаемые строки. Она стояла так, прислонившись лбом к прохладной древесине стеллажа, когда услышала шаги. Медленные, нерешительные. Она обернулась.