Это был уже прямой подстрекательский выпад. Он намекал, что «дерзость» Эвелины может быть направлена и против самого герцога, что она — непредсказуемая сила, которую Доминик не контролирует.

Герцог наконец поднял глаза. Он посмотрел не на брата, а на Эвелину. Его взгляд был пустым и бездонным, как прорубь в зимнем озере. В нём не было уже гнева из кабинета. Было нечто худшее: полное, окончательное отчуждение. Он видел в ней не союзника, не даже ошибшуюся жену. Он видел источник угрозы, которую он не смог вовремя обезвредить. И которую теперь при свете свечей и под аккомпанемент ядовитых тостов выставили на всеобщее обозрение.

— Ужин окончен, — произнёс он тихо, но так, что слова прозвучали как удар гонга. Он отодвинул стул и, не взглянув больше ни на кого, вышел из зала.

Себастьян проводил его взглядом, полным торжествующего злорадства, затем обернулся к побледневшей Эвелине.

— Ну что, герцогиня, — прошептал он с фальшивым сочувствием, — похоже, ваша победа несколько омрачила аппетит моего брата. Не переживайте. Холодные люди и едят холодно. А вы… вы просто сияете. Прямо-таки Жанна д’Арк от сельского хозяйства.

Эвелина не ответила. Она встала и, шатаясь, вышла из зала, оставив Себастьяна одного с его вином и удовлетворённой улыбкой. Он добился своего. Трещина, расколовшаяся в кабинете, теперь зияла на виду, превратившись в пропасть. И он, этот легкомысленный, опасный человек, только что усердно поработал ломом, чтобы она стала ещё шире. Напряжение в замке достигло точки кипения, и теперь всё зависело от того, чья воля лопнет первой.

После взрыва гнева в кабинете герцога Олдридж погрузился в новый вид тишины. Не в ту напряжённую, предгрозовую, что была раньше, а в ледяную, мёртвую тишину после шторма. Ураган эмоций улёгся, оставив после себя вымороженный, неподвижный ландшафт, где каждое слово, каждый взгляд казались кощунством.

Они стали призраками в собственном доме. Тщательно выверенные маршруты их дня изменились, чтобы не пересекаться. Эвелина приходила к завтраку позже, когда стол был уже пуст, и на нём лежала лишь остывшая в графине вода да смятая салфетка — немой свидетель того, что он уже был здесь и ушёл. Он, в свою очередь, начал ужинать в своём кабинете, прислав однажды вечером короткое сообщение через Лоуренса: «Его светлость занят. Просит не беспокоиться».

Когда же судьбе было угодно столкнуть их в длинном коридоре или на лестнице, происходило нечто невыносимое. Они замирали на мгновение, разделённые пространством в несколько ярдов, но пропастью в тысячу сажен. Он кланялся — безупречный, холодный, отстранённый поклон хозяина дома гостье. Она отвечала реверансом — таким же безупречным и пустым. Ни слова. Взгляды скользили мимо, не задерживаясь. Казалось, они договорились вычеркнуть друг друга из поля зрения, как вычёркивают ошибочную строку из документа.

Это молчание было хуже любой брани. Оно было отрицанием самого факта её существования в его жизни. Контракт превратился не просто в деловое соглашение, а в документ о раздельном проживании под одной крышей.

И в этой хрупкой, ледяной тишине, как гриб после дождя, расцвела активность Себастьяна. Он, казалось, набрал второе дыхание. Лишённый возможности провоцировать открытые столкновения за общим столом, он теперь выслеживал Эвелину в её уединении.

Он настиг её однажды в оранжерее, куда она пришла подышать запахом земли и растений — хоть каким-то намёком на жизнь.

— Удивительное зрелище, — раздался его голос из-за пальмы. — Прекрасная герцогиня, ухаживающая за кактусами. Символично, не находите? Учится жить в суровых условиях, не требуя ни капли влаги.

Эвелина не обернулась.

— Я хочу побыть одна, лорд Себастьян.

— О, я понимаю! Кто захочет общества после такого… холодного приёма, — он сделал паузу, подчёркивая слово. — Мой брат, надо отдать ему должное, мастерски владеет искусством морозной ауры. Он может заморозить одним взглядом. А уж если его ослушаться… — Себастьян свистнул, делая вид, что стряхивает иней с рукава. — Тогда наступает вечная мерзлота. Он не прощает неповиновения. Вообще. Никогда.

Эвелина сжала секатор в руке. Она знала, что он играет. Но его слова попадали в самую больную точку.

— Это не ваше дело, — сквозь зубы произнесла она.

— Ах, но мне жаль! Искренне жаль, — он подошёл ближе, опустив голос до конфиденциального шёпота. — Видеть такую яркую женщину, наказанную молчанием за попытку сделать доброе дело… это выше моих сил. Он держит вас здесь, в этой золотой клетке, и требует лишь одного: тишины и послушания. А вы осмелились подать голос. И теперь он показывает вам, каково это — когда ваш голос больше никто не слышит.

Он положил руку ей на плечо. Она резко дёрнулась, но он не убрал ладонь.

— Он сломит вас этим молчанием, знаете ли. Он мастер в этом. Он сломал многих. Просто возьмёт и… вычеркнет из своего мира. Станете ли вы призраком в этих стенах, как и он сам? Или, может, стоит подумать о мире, где ваш голос будут не только слышать, но и жадно ловить?

Это было уже почти прямое предложение. Бежать. С ним. От этого ледяного ада молчания.

— Уберите руку, — сказала Эвелина ледяным тоном, который невольно скопировала у мужа. — И оставьте меня. Ваши намёки мне противны.

Себастьян усмехнулся, но наконец отступил.

— Как прикажете. Но помните, дверь моей… симпатии всегда открыта. В отличие от некоторых других дверей в этом замке, которые, я подозреваю, для вас теперь закрыты навсегда.

Он ушёл, оставив её одну среди тропических растений, которые казались здесь такими же чужими и бесполезными, как и она сама. Его слова, ядовитые и точные, как иглы, вонзались в сознание. «Не прощает неповиновения… Вычеркнет из мира… Станете призраком…»

Ледяная стена, возведённая Домиником, была неприступна. Но Себастьян усердно трудился, подкапываясь под её основание, пытаясь убедить её, что по ту сторону стены нет ничего, кроме вечной, безразличной пустоты. И с каждым днём молчания, с каждым избеганным взглядом, Эвелина начинала бояться, что он может быть прав. Что её дерзкий поступок, вместо того чтобы заставить герцога увидеть в ней человека, навсегда похоронил даже призрак той хрупкой связи, что начала было возникать между ними.

Дни текли, однообразные и тягучие, как патока на морозе. Эвелина существовала в режиме тихого, автоматического выживания. Утром — холодный завтрак в одиночестве. Днём — визит в деревню (теперь эти вылазки казались ей не миссией, а бегством от гнетущей атмосферы замка). Вечера — бесцельное блуждание по библиотеке или сидение у камина в своих покоях, где даже пламя казалось каким-то безжизненным, неспособным прогнать внутренний холод.

Себастьян, не встречая отпора, стал наглеть. Его намёки стали тоньше, но от этого ещё более ядовитыми. Он ловил её в галереях, чтобы «случайно» поделиться сплетней о том, как его брат когда-то «заморозил» одного строптивого арендатора, доведя того до разорения простым, безразличным молчанием и бюрократическими проволочками. Каждая такая история была ударом по её и без того шаткой уверенности.

Она уже почти смирилась с тем, что ледяная стена — это навсегда. Что их странное партнёрство окончательно разбилось о скалу её неповиновения и его непримиримости. Мысль о том, чтобы снова попытаться заговорить с ним, казалась абсурдной и унизительной. Она была виновата. Он вынес приговор — изгнание в небытие. Что ж, она отбывала его.

В один из таких серых, бессолнечных дней она вернулась с прогулки позже обычного. В деревне дела шли чуть лучше — лекарства помогали, дети понемногу учились, — но это маленькое пламя надежды не могло согреть её изнутри. Она отдала распоряжения миссис Нотт, выслушала благодарности, которые теперь звучали для неё как упрёк («Это всё благодаря вам, ваша светлость», — а она думала: «Это всё из-за меня всё может рухнуть»), и молча вернулась в замок.