Так прошло несколько дней. Этот вечер был одним из тех редких, когда разговор лился сам собой, без натянутых пауз и оглядок на запретные темы. Они обсуждали недавно прочитанную Эвелиной книгу об истории римских дорог в Британии — безопасная, учёная тема, но в их устах она оживала. Он рассказывал о том, как следы этих дорог до сих пор видны на некоторых его землях, как они определяли границы владений столетия спустя после падения империи. Она парировала наблюдением о том, как цивилизация, даже исчезнув, продолжает диктовать правила тем, кто пришёл после, подобно призраку.

В камине потрескивали поленья, отбрасывая тёплые блики на его лицо, которое в эти моменты теряло свою обычную резкость. Он даже позволил себе небольшую, сухую шутку по поводу одного римского полководца, чьё тщеславие, по его словам, было заметно даже по изгибу вымощенной им дороги. Эвелина ответила улыбкой — не широкой, но настоящей, — и на мгновение в гостиной воцарилась почти что… лёгкость.

Именно в этот момент, словно демон, чуящий ослабление защитных чар, в дверях материализовался Себастьян.

Он стоял, прислонившись к косяку, уже слегка подвыпивший, в безупречно небрежном бархатном шлафроке. На его лице играла широкая, наигранно-восторженная улыбка, но глаза, голубые и острые, сканировали сцену перед ним с жадным, аналитическим интересом.

— Боже мой! — воскликнул он, нарушая тишину, которая повисла в тот же миг, как только он появился. — Да у вас тут, кажется, открылся целый философский клуб! Или, может, общество взаимного восхищения мудростью? В самом сердце нашего сурового Олдриджа! Я потрясён, братец, истинно потрясён. Не знал, что ты способен на такие… интеллектуальные изыски.

Он вошёл в комнату небрежной, развалистой походкой и, не дожидаясь приглашения, опустился в свободное кресло между ними, нарушая интимный круг, образовавшийся у камина. От него пахло дорогим коньяком и духами с горьковатым шлейфом.

Доминик не шелохнулся, но всё его тело, секунду назад расслабленное, мгновенно обрело привычную, стальную собранность. Его лицо стало непроницаемым, взгляд, только что оживлённый беседой, потух и ушёл вглубь, как свет в захлопнувшемся фонаре. Он медленно откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди, — поза отстранённого наблюдателя, в которую он облачался, как в доспехи.

Эвелина, почувствовав резкую смену атмосферы, инстинктивно отодвинулась вглубь своего кресла. Её пальцы, лежавшие на обложке книги, сжались. Тёплая нить понимания, только что протянувшаяся между ней и Домиником, оборвалась, оставив ощущение ледяного сквозняка.

— По твоему нам не помешала бы компания, Себастьян? — спросил Доминик, и его голос был ровным, но в нём звучала та самая, ледяная вежливость, что предшествует буре.

— Помешала? Да никогда! — с пафосом воскликнул Себастьян, протягивая руки к огню, будто бы греясь. — Я обожаю интеллектуальные беседы. Особенно когда они ведутся в такой… душевной обстановке. Право, я завидую. В Лондоне все говорят только о скачках, картах и чужих пороках. А тут — римские дороги! Это так возвышенно. — Он повернулся к Эвелине, и его взгляд стал сладким, ядовитым. — Вы, должно быть, обладаете поистине магическим даром, дорогая невестка, если вам удаётся вытащить моего брата из склепа его отчётов и заставить рассуждать о чём-то, кроме урожайности с акра. Как вам это удаётся? Секретные зелья из ваших трав? Или просто женское обаяние, против которого не устоял даже наш ледяной гигант?

Каждое слово было уколом, приправленным сахаром. Он намекал на её тайную деятельность в деревне, которую, несомненно, разнюхал, и одновременно издевался над Домиником, выставляя его бесчувственным монстром, которого можно растрогать лишь колдовством.

Эвелина почувствовала, как по щекам разливается краска. Она открыла рот, чтобы что-то ответить, но Доминик был быстрее.

— Герцогиня проявляет естественный интерес к истории земель, на которых живёт, — произнёс он, не меняя интонации. — Что, несомненно, более достойно внимания, чем некоторые другие виды времяпрепровождения.

Удар был точным и холодным. Себастьян лишь рассмеялся, но в его смехе прозвучала лёгкая досада.

— О, касательно времяпрепровождения — я как раз кое-что смыслю! И если ваш клуб устанет от пыльных фолиантов, я с радостью предложу альтернативу. Карты, например. Или светские сплетни. Я припас из Лондона целый ворох — свежих, сочных. — Он подмигнул Эвелине. — Например, о той самой леди Арабелле Стоун… Слышали, она в ужасной ярости из-за того, что некая тёмная лошадка из северной глуши обошла её в борьбе за самую завидную партию сезона? Говорят, она метает громы и молнии. Очень занимательно.

Он бросал эти слова, как кости, наблюдая за реакцией. Напоминал Эвелине о её прошлом, о сплетнях, о том, что она здесь — чужеродное тело. И одновременно тыкал Доминика в его нежелательное супружество, намекая на его мотивы.

Атмосфера в гостиной стала густой и невыносимой. Тёплый свет камина больше не согревал. Эвелина не знала, куда деть глаза. Она видела, как мышцы на скулах Доминика напряглись, единственный признак того, что слова брата достигли цели.

— Наши интеллектуальные потребности, как ты их назвал, пока удовлетворены, — отрезал Доминик, вставая. Его движение было плавным и полным неоспоримого авторитета. — И, думаю, на сегодня мы исчерпали тему. Герцогиня, вы, наверное, устали.

Это был не вопрос, а приказ, вежливо облечённый в форму заботы. Эвелина, с облегчением ухватившись за эту соломинку, поспешно встала.

— Да… да, пожалуй. Спокойной ночи, ваша светлость. Лорд Себастьян.

Себастьян, не вставая, махнул ей рукой.

— Спокойной ночи, очаровательная муза исторических изысканий! Не позволяйте мрачным мыслям нарушить ваш сон.

Доминик проводил её до двери коротким, кивком, но его взгляд, мельком встретившийся с её, был красноречив. В нём читалось раздражение, усталость и нечто вроде извинения за это вторжение. Но больше всего — предостережение. Предостережение о том, что их хрупкое перемирие существует в вакууме, который в любой момент может быть взорван извне.

Сводки из деревни лежали перед ней тяжелым, но приятным грузом. Записи от миссис Нотт о новых выздоравливающих, счета на лекарства, список детей, регулярно посещающих занятия в сарае. Эвелина снова перечитала последнюю строку, написанную уверенным, хоть и простым почерком акушерки: «Миссис Уилер сама встала на ноги, говорит, готова присмотреть за малышами соседки, пока та на поденке. Процветаем, миледи. Спасибо».

Это «спасибо», простое и безыскусное, заставило её сердце сжаться от тепла, столь редкого в этих холодных стенах. Именно это чувство и желание поделиться маленькой победой заставили её отложить отчёты на завтра. Сейчас. Пока чувство не выцвело, не растворилось в формальностях делового утра.

Кабинет герцога находился в западном крыле. В это время суток коридоры погружались в глубокий, немой мрак, нарушаемый лишь редкими островками света от настенных светильников. Из-под массивной дубовой двери наверняка пробивалась золотая полоска — он всегда работал допоздна. Она постучала, сбалансировав папку в руке.

— Войдите, — послышался из-за двери голос. Низкий, уставший, лишённый обычной отточенной холодности.

Она вошла. Воздух был густ от запаха воска, старой бумаги и кофе. За огромным столом, утопая в тени от высокой лампы, сидел Доминик. Он не глядел на неё, его взгляд был прикован к разложенным перед ним документам, но что-то было не так. Его поза была неестественно скованной, плечи не привычно прямыми, а словно застывшими в каком-то неудобном положении. Левая рука лежала неподвижно на столе, в то время как правая с пером замерла в воздухе. Он слегка пошевелился, чтобы поправить сорочку у ворота, и Эвелина увидела, как его лицо на миг исказила едва уловимая гримаса, мгновенно подавленная. Но она успела её заметить.