— Ваша светлость, — начала она, задерживаясь у двери. — Я не хотела прерывать. Я принесла отчёты из деревни. Их можно оставить до утра, если вы заняты.

Он наконец поднял на неё взгляд. В его глазах не было ни гнева, ни любопытства, лишь глубокая, вымотавшая его усталость.

— Нет, всё в порядке. Положите сюда, — он кивнул на свободный угол стола, не делая попытки взять папку сам.

Она приблизилась. При свете лампы она разглядела больше. Его пальцы, сжимавшие перо, были белее обычного, суставы выделялись. На лбу, у линии волос, блестела тонкая плёнка пота, не от духоты в комнате.

— Вы… всё хорошо? — спросила она, прежде чем успела обдумать слова. Вопрос повис в тишине, слишком личный, грубо врывающийся в установленные ими границы.

Он медленно опустил перо.

— Отлично, леди Блэквуд. Просто длинный день. Отчёты, говорите? Что-то срочное?

Голос был ровным, но в нём прозвучало металлическое напряжение, попытка отвести разговор в безопасное русло.

Она положила папку на указанное место.

— Ничего срочного. Напротив. Хорошие новости. Семья Уилер, та, где мать болела лихорадкой… ей значительно лучше. Она уже помогает соседям.

Он кивнул, отстранённо.

— Это похвально. Ваши… методы дают результаты.

Он снова попытался сменить положение, опираясь на спинку кресла, и сдержанный, резкий вдох вырвался у него сам собой. Он замолчал, стиснув зубы.

Эвелина сделала шаг назад, но её взгляд не отрывался от него. Сомнений не оставалось: он испытывал боль. Острую, изматывающую. И упорно игнорировал её, как будто она была ещё одним неудобным документом, который можно отложить в сторону.

— Вам не нужна помощь? — произнесла она тихо, почти шёпотом. — Может, позвать камердинера? Или… я могу помочь.

Его глаза, ледяные и острые, вонзились в неё.

— Помощь? — он повторил с лёгкой, но ядовитой насмешкой. — И в чём именно вы можете помочь? Расшифровать бухгалтерские книги? Составить меню? Оставьте это, сударыня. Это не входит в условия нашего контракта. Я справлюсь сам.

Он попытался отодвинуть стул, чтобы встать, доказать своё утверждение, но движение оказалось слишком резким. Он замер, застыв в полусогнутом положении, лицо побледнело. Рука непроизвольно потянулась к левому плечу, к тому месту, где под тонкой тканью сорочки угадывалась неестественная жёсткость, будто что-то стягивало кожу и мышцы.

Их глаза встретились, и в воздухе что-то надломилось, тот хрупкий мост осторожного перемирия, что они начали строить. Взгляд Эвелины был прикован не к его лицу, а к тому обрывку бледной кожи, выглядывавшему из-под белья. Он не был от операции. Это был след ярости, разрушения, глубокого насилия над телом.

— Это что… — вырвалось у неё прежде, чем разум успел наложить вето. Голос звучал приглушённо, полный неподдельного ужаса, не любопытства. — Что это за шрам?

Вопрос повис в густом, внезапно похолодевшем воздухе кабинета.

Доминик замер. Не просто прекратил движение, а будто превратился в статую, высеченную из зимнего мрамора. Всё напряжение, вся боль, которую он не мог полностью скрыть секунду назад, разом ушли внутрь, спрессовались в невероятную, абсолютную неподвижность. Каждый мускул его лица окаменел. Даже тень усталости испарилась, сожжённая холодным пламенем, что зажглось в глубине его глаз. Он медленно, с неестественной, почти зловещей плавностью выпрямился, игнорируя очевидную боль, которую должно было причинить это движение. Его рука опустилась от ворота, и он намеренно, с отчётливым усилием воли, повернулся к ней так, чтобы шрам скрылся из виду.

— Что это? — повторил он её слова. Его голос утратил последние следы усталости, став чистым, резким и абсолютно безжизненным, как удар льда о лёд. — Это, моя дорогая жена, — он сделал особый, ядовитый акцент на последнем слове, — всего лишь памятный сувенир. Напоминание о том, что не все мои враги столь же беззубы и безобидны, как светские сплетники на ваших милых приёмах.

Он произнёс это с лёгкой, циничной усмешкой, которая даже не пыталась быть искренней. Это была маска, натянутая на другую маску, и обе были непроницаемы.

— Но, уверяю вас, — продолжил он, и его тон стал гладким, как полированная сталь, — он полностью зажил. Не осталось ни малейшей чувствительности. Никакой трагедии, никакой героической истории, которая могла бы заинтересовать романтичную натуру. Просто старый изъян. Как пятно на обоях. Не стоит вашего внимания.

Эвелина стояла, словно оглушённая. Его слова, их тон, эта нарочитая легкомысленность были оскорбительны. Они кричали о лжи громче любой истерики.

— Я не интересуюсь романтикой, — возразила она тихо, но твёрдо, заставляя свой голос не дрогнуть. — Я вижу, что вам больно. Сейчас. В эту минуту. Вы едва могли пошевелиться.

— То, что вы видите или думаете, что видите, леди Блэквуд, — перебил он её, не повышая голоса, но с такой силой окончательности, что она невольно замолчала, — не имеет никакого значения. Моё физическое состояние не входит в круг ваших обязанностей, равно как и моё прошлое. Наш договор чёток и ясен. Вы управляете хозяйством, я обеспечиваю вам положение. Ничего более. Эта тема закрыта.

Он повернулся к столу, демонстративно взяв верхний документ из её папки. Его движения были теперь жёсткими, резкими, будто управляемыми одной лишь волей.

— Отчёты я просмотрю. Благодарю за своевременную доставку. Если в деревне нет ничего, что требовало бы немедленного финансирования или моего личного вмешательства… — он сделал паузу, давая словам висеть в воздухе прямым указанием, — то, полагаю, на сегодня всё. Вечер поздний. Вам стоит отдохнуть.

Это было не предложение. Это был приказ, завуалированный в безупречно вежливую форму. Он снова стал тем Герцогом Блэквудом, «Лордом Без Сердца», который нанял её по контракту. Все проблески чего-то иного, усталость, мимолётное снятие маски — всё было заперто, заколочено наглухо, и дверь захлопнулась прямо перед её носом.

Эвелина поняла, что любые дальнейшие слова будут не просто бесполезны, но и опасны. Они отбросят их назад, к самому началу, к тем дням ледяного безразличия. В горле встал ком — от обиды, от гнева, от странного, щемящего сострадания, которое он так яростно отвергал.

— Конечно, — сказала она, и её собственный голос прозвучал чуждо и холодно в её ушах. — Спокойной ночи, ваша светлость.

Она не поклонилась. Просто развернулась и вышла из кабинета, тихо закрыв за собой тяжёлую дверь. Звук щеколды прозвучал как приговор.

На следующий день Эвелина пыталась погрузиться в рутину, но её мысли постоянно возвращались в тот тёмный кабинет, к ледяному голосу и тому бледному шраму, врезавшемуся в память чужой болью. Она чувствовала себя одновременно оскорблённой его грубостью и охваченной беспокойством, которое не могла объяснить сама себе. Он явно страдал, но выбрал вместо просьбы о помощи — насмешку и стену. Почему?

Она искала встречи с мистером Лоуренсом под предлогом согласования недельного меню и графика приёмов. Она застала его в небольшой канцелярии, примыкавшей к библиотеке, где он разбирал пачки писем.

— Доброе утро, мистер Лоуренс, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и деловито. — Я хотела бы обсудить предстоящий обед в среду. Герцог упомянул о возможном визите управляющего из северных поместий, но не уточнил деталей.

Лоуренс отложил перо и поднял на неё взгляд. Его обычно невозмутимые глаза сегодня казались подёрнутыми лёгкой дымкой беспокойства.

— Доброе утро, ваша светлость. Да, мистер Броун должен прибыть к полудню. Герцог просил устроить деловую трапезу, без лишних церемоний. В красной столовой, пожалуйста.

— Прекрасно, — кивнула Эвелина, делая пометку в своём блокноте. Она помолчала, перелистывая страницы, как бы собираясь с мыслями. — Кстати, о герцоге… Мне показалось, вчера вечером он выглядел… не совсем здоровым. Я застала его за работой допоздна. Он жаловался на… на последствия старой травмы, кажется?