Эвелина. Она сидела на голом каменном полу, прислонившись к стене. Платье её было в пыли и помято, волосы растрёпаны, на запястьях виднелись красные полосы от верёвок. Но когда дверь распахнулась, она не вскрикнула. Она подняла голову, и в её глазах, усталых и запавших, не было страха. Была лишь ледяная, выжженная решимость и вопрос. Увидев незнакомые, но не несущие явной угрозы лица, она лишь глубже вжалась в стену, готовясь к худшему.

Старший группы, человек с бесстрастным лицом, опустился перед ней на одно колено.

— Леди Блэквуд. Его Величество Король приказал обеспечить вашу безопасность. Вы свободны. Можете идти с нами?

Она не сразу поняла. Потом кивнула, едва заметно. Ей помогли подняться, накинули на плечи чей-то тёплый плащ. Она шла между ними, не оглядываясь на скрученных и молчаливых людей Стерджа, чья судьба была теперь предрешена. Её везли не в Лондон сразу, а на ближайший королевский пост, где её осмотрел врач, дали поесть, переодели. Только убедившись, что её жизни ничего не угрожает, капитан отправил гонца к королю, а её самой — под усиленной охраной — в особняк Блэквуд.

Доминик не ждал в кабинете. Он метался по пустому холлу особняка, как раненый зверь в клетке. Каждая минута была пыткой. Он уже не думал о мести, о Рейсе, о короле. Он думал только о ней. О её глазах в последнюю секунду перед тем, как тряпка с усыпляющим составом коснулась её лица.

И когда в дверях, открытых Лоуренсом, возникла её фигура — бледная, в чужом простом платье, но живая, — мир для него остановился. Он не побежал к ней. Он замер, словно боясь, что видение рассыплется. Потом, одним порывом, он преодолел расстояние между ними и обнял её так крепко, словно хотел вобрать в себя, защитить от всего мира навсегда. Она не плакала. Она просто прижалась к нему, дрожа мелкой, неуловимой дрожью, и её пальцы впились в ткань его камзола.

Она была дома. Живая. Это было чудо, купленное ценой его унижения перед королём и ценой его полного поражения как стратега. Но в этот момент никакая цена не казалась слишком высокой.

Весть о молниеносной операции и спасении герцогини разнеслась по узким кругам быстро, но без лишних деталей. Официальная версия гласила, что леди Блэквуд была похищена бандой вымогателей, действовавших под началом некоего Стерджа, и была героически освобождена благодаря бдительности королевских агентов. Граф Рейс, «введённый в заблуждение» своим недобросовестным управляющим, добровольно удалился в своё поместье, чтобы «очистить имя» и помочь следствию. Удобно, аккуратно, без пятен на репутации короны.

Но те, кто понимал что-то в игре теней, видели истину. Король одной быстрой, решительной операцией показал, где находится реальная власть. Рейс был повержен, не в открытом бою, а тихо, беззвучно, выброшен за борт самим монархом, которому он стал неудобен. Он избежал виселицы, но его карьера, его влияние, его сила были уничтожены. Он был мёртв для политики. И он провёл остаток дней в золотой клетке своего поместья, зная, что его предали не враги, а его собственная трусость, заставившая сдать своего же солдата. А Доминик и Эвелина… они получили назад друг друга. И жестокий урок: иногда, чтобы выиграть войну, нужно признать поражение и передать меч в руки того, кто сильнее. Они выжили. И это, после всего пережитого, было самой большой и самой горькой победой.

Тишина, последовавшая за бурей, длилась ровно месяц. Тридцать дней внешнего спокойствия, в течение которых Лондон, казалось, зализывал раны, нанесённые невидимой войной в своих же аристократических гостиных. Тридцать ночей, когда герцог Доминик Блэквуд и его герцогиня Эвелина, наконец позволившие себе сделать вдох полной грудью, начали верить, что самое страшное осталось позади. Заброшенная ферма в Эшдауне стала мрачным воспоминанием, шрамом, который начинал затягиваться под лаской взаимного тепла и тихих разговоров в полумраке библиотеки. Они позволили себе иллюзию победы — иллюзию, которую их старый враг, граф Малькольм Рейс, выпестовал и взрастил с адским терпением, словно ядовитый гриб в тени старого пня.

Граф Рейс не был сломлен. Он был отодвинут, прижат к стене, вынужден отступить. Королевская воля, обрушившаяся на него после исповеди Доминика, лишила его открытой власти, политического влияния, значительной части состояния. Но не лишила хитроумия змеи, загнанной в угол. Не лишила той паутины тёмных связей, что годами плелась в подвалах министерств и в кабинетах с зашторенными окнами. Он избежал эшафота и Тауэра, но не избежал жгучего, всепоглощающего желания мести. И месяц тишины был ему нужен не для того, чтобы скорбеть о потерянном, а для того, чтобы ковать своё последнее, самое изощрённое оружие. Он понял одну простую вещь: чтобы уничтожить «Лорда Без Сердца», нужно было не просто убить его физически. Нужно было разбить ту хрустальную крепость ледяного достоинства, что защищала его душу. Нужно было отнять у него всё, что он, сам того не ведая, позволил себе полюбить: его доброе имя, его свободу, его титул. И ту женщину, что стала его главной слабостью и силой.

И вот, в хмурое утро, когда небо над Лондоном нависло низко и серо, словно свинцовая крышка, механизм мести пришёл в движение.

Заседание Тайного совета в тот день было назначено на ранний час, что само по себе являлось дурным предзнаменованием. Воздух в позолоченном зале Сент-Джеймсского дворца был тяжёл от запаха старого воска, пыли с бархатных портьер и скрытого напряжения. Члены совета, облачённые в тёмные, строгие камзолы, перешёптывались вполголоса, бросая украдкой взгляды на тяжёлые дубовые двери. Король, восседавшим на невысоком троне в глубине зала, выглядел уставшим и невероятно старым; морщины у его глаз легли глубже, а пальцы, лежавшие на резных львиных головах подлокотников, были бескровно-белы. Он знал. Он знал, что должно произойти, и эта знание тяготило его, как свинцовый плащ, но даже королевская воля иногда должна склониться перед видимостью закона, перед грубой силой интриги, выставленной напоказ.

Герцог Доминик Блэквуд вошёл последним. Его чёрный сюртук был безупречен, осанка — прямой линией вызова. Он шёл тем мерным, неспешным шагом, каким шёл на дуэль или в бой. Рядом с ним, чуть позади, в платье глубокого синего цвета, цвета верности и тревоги, шла Эвелина. Её рука лежала на его согнутой в локте руке, и под тонкой перчаткой она чувствовала стальную напряжённость его мускулов. Они не обменялись ни словом. Всё, что нужно было сказать, уже было сказано в тишине их спальни на рассвете, в долгом, безмолвном взгляде, которым они провожали друг друга утром.

Их места были в первом ряду, прямо перед королевским помостом. Доминик помог Эвелине сесть, и лишь затем опустился рядом, его профиль, высеченный из мрамора, был обращён к трону. Он видел, как граф Рейс, занявший место в самом дальнем углу, в тени колонны, наблюдает за ним. Взгляд Рейса был лишён прежней надменности; в нём горел холодный, мерцающий огонь абсолютной, бескомпромиссной ненависти.

Церемония началась с чтения протоколов, скучных и монотонных. Затем слово взял лорд-канцлер, сухой и педантичный старик. Он говорил о торговых договорах, о поставках зерна, о спорах по поводу огораживания земель. Голос его был похож на жужжание мухи о стекло. Эвелина чувствовала, как тревога, сжавшая её сердце в ледяной ком, начинает понемногу отступать. Может быть, она ошиблась? Может быть, это просто обычное заседание?

И тогда слово попросил граф Рейс.

Он поднялся со своего места медленно, с видом человека, несущего непосильную ношу. Его некогда богатые одежды теперь казались поношенными, лицо осунулось, но в глазах по-прежнему жил острый, цепкий ум. Он не сразу заговорил, дав своему виду произвести нужное впечатление — впечатление раскаявшегося грешника, вынужденного совершить ужасный, но необходимый долг.

— Ваше Величество, милорды, — начал он, и его голос, тихий и надтреснутый, заставил замолчать последний шёпот в зале. — То, что я должен поведать вам сегодня, причиняет мне невыразимую боль. Я говорил ранее о своих ошибках, о тех связях, что ослепили меня. Король, в своей бесконечной милости, даровал мне шанс искупления. И в процессе этого искупления, следуя долгу перед короной и отечеством, я… наткнулся на нечто. Нечто столь чудовищное, что поначалу отказывался верить собственным глазам.