Он видел не испуганную девицу, сломленную позором. Он видел стратега, запертого в безвыходной позиции, но всё ещё пытающегося захватить хотя бы один плацдарм, один клочок территории под своим контролем. Он видел расчёт, скрытый за показной эмоциональностью («сойду с ума»). И главное — он видел смысл. Её аргументы не были женскими капризами. Они были логичны, прагматичны и, что самое неожиданное, отчасти совпадали с его собственным, холодным взглядом на мир. Безумная герцогиня действительно была нежелательным активом. Занятая, увлечённая полезной деятельностью герцогиня — стабилизирующим фактором.

Его лицо оставалось непроницаемой маской, но где-то в глубине глаз, в едва уловимом изменении посадки головы, произошла переоценка. Первоначальный план — получить тихую, управляемую марионетку — дал трещину. Перед ним оказался человек с волей. И с этой волей, как он понимал, придётся считаться. Бороться с ней было бы нерационально и энергозатратно. Гораздо эффективнее… канализировать её в нужное русло.

Наконец, он медленно, почти незаметно кивнул. Один раз. Жест был скупым, но весомым, как печать.

— Разумно, — произнёс он. Слово было выверенным, лишённым одобрения, но и лишённым отрицания. Это была констатация факта: ваша логика не имеет изъянов с точки зрения цели нашего соглашения. — Я распоряжусь. Управляющему Бэнкрофту будут даны инструкции. Вам будет предоставлен доступ к книгам домашних расходов лондонской резиденции и выделен бюджет на филантропические цели. Отчёты по основным имениям… — он сделал микроскопическую паузу, — …будут доступны для вашего ознакомления в моём присутствии или присутствии моего секретаря.

Он не отдал всё. Он очертил границы, поставил наблюдателей. Но он дал доступ. Это была победа. Не полная, но осязаемая.

— Внесите это, — он указал пером на документ, — в качестве подпункта в пункт 7-б. «Обязанности Стороны Б». Сформулируйте письменно. Лаконично.

Он не предложил сделать это своему клерку. Он предложил ей. Это был тест на деловые качества, на умение излагать мысли. Эвелина, не колеблясь, взяла своё перо, обмакнула его в чернильницу и на полях, рядом с сухим текстом о «ведении хозяйства», чётким, уверенным почерком вывела: «Стороне Б предоставляется право участия в управлении домашним хозяйством лондонской резиденции, распоряжения выделенным бюджетом на благотворительность и ознакомления с обзорными отчётами по основным владениям под наблюдением Стороны А или уполномоченного им лица.»

Он прочёл, кивнул ещё раз, и его собственное перо добавило на поле: «Согласовано. Д.Б.»

Затем он отодвинул от себя основную стопку и из верхнего ящика стола извлёк ещё один, последний лист — чистый, с гербовой печатью внизу. Это было окончательное, каллиграфическое исполнение контракта, куда уже были аккуратно внесены все поправки. Он развернул его к ней, указал место для подписи под уже стоящей там его собственной — стремительной, резкой, без единой лишней завитушки — «Доминик Блэквуд».

Он протянул ей перо.

В этот момент Эвелина почувствовала это физически. Лёгкий, ледяной ветерок, дующий из прошлого. Он срывал с неё последние, невидимые нити, связывавшие её с прежней жизнью — с неосторожной девичьей свободой, с легкомысленными надеждами, с тёплым, но таким уязвимым миром её отчего дома. Последний мост догорал у неё за спиной. Впереди была только эта бумага и бездна неизвестного.

Её рука не дрогнула. Она взяла перо. Чернила на острие были густыми, чёрными, как та ночь в зимнем саду. Она поставила свою подпись: «Эвелина Уинфилд». Рядом с его. Их имена теперь были связаны навеки — не любовью, не клятвой, а чернилами и прагматизмом.

Он взял документ, достал из другого ящика массивную серебряную печать с фамильным гербом — вздыбленным грифоном. Нагрел её сургуч над пламенем свечи, капнул на бумагу рядом с их подписями алую каплю. И с нажимом, без тени сомнения, вдавил печать в мягкий материал.

Глухой, окончательный щелчок отозвался в тишине кабинета.

Сделка заключена.

Он отложил печать, его пальцы стряхнули несуществующую пыль.

— Поздравляю, — сказал он, и в этом слове не было ни капли радости. Это была формальность. — Официальное объявление о помолвке появится завтра. Свадьба — через две недели. Вам следует начать готовиться.

Он встал, показывая этим, что аудиенция окончена. Эвелина тоже поднялась. Ноги держали её. Она больше не была леди Эвелиной Уинфилд, объектом сплетен. Она была Эвелиной Блэквуд, герцогиней Олдридж. Пока — только на бумаге. Но игра, самая опасная и сложная в её жизни, уже началась. И первый ход, маленькую, но значимую уступку, она только что выиграла.

Две недели промчались как одна долгая, тревожная ночь, наполненная мерцанием шёлка, шелестом бумажных выкроек и безмолвными взвешиваниями каждой фразы в письмах от будущей свекрови, которых, к счастью, не последовало. И вот настало утро, которое должно было раз и навсегда разделить её жизнь на «до» и «после».

В её девичьей комнате в доме отца, уже казавшейся чужой, царила не радостная суета, а сосредоточенная, почти военная подготовка. Платье, доставленное из ателье герцога накануне, не висело на видном месте для всеобщего восхищения. Оно ожидало её на манекене, как доспехи перед турниром.

Это было творение из тяжелого серебристо-белого атласа, лишённое кружев, рюшей и вычурного декора. Линия — строгая, почти архитектурная. Высокий воротник обрамлял шею, длинные рукава сужались к запястьям. Лиф был закрытым, лишь тонкая вышивка серебряной нитью по подолу и манжетам, имитировавшая морозные узоры, намекала на роскошь. Оно не украшало. Оно облачало. Превращало Эвелину в монумент, в символ, в живую печать на их контракте. Когда горничная застёгивала последнюю пуговицу сзади, ткань с мягким шелестом сошлась, и Эвелина почувствовала, как тяжесть атласа придавила её плечи. Это был не вес платья. Это был вес титула.

В зеркале на неё смотрела не невеста. Смотрела будущая герцогиня Блэквуд. Бледная, с безупречно уложенными волосами, скрытыми под фатой из того же серебристого тюля, с глазами, в которых горел не свет счастья, а холодное, ясное пламя решимости. Она взяла в руки букет — не пышные розы, а строгие белые каллы и веточки мирта, связанные серебряной лентой. Холодное оружие флориста.

Внизу ждал отец. Граф Уинфилд в своём лучшем, но всё же чуть старомодном фраке казался одновременно растроганным и окончательно разбитым. Его глаза блестели влагой, когда он взял её руку и положил её на свой рукав.

— Дитя моё… — его голос сорвался. Он не знал, что сказать. Поздравить? Пожалеть? Поблагодарить за жертву? Он лишь сжал её пальцы. — Будь… будь счастлива.

Она знала, что это невозможно. Но кивнула. «Я буду осторожна, отец».

Карета герцога, громадная, лакированная, с фамильным гербом на дверце, доставила их к ступеням собора Святого Георгия. Не маленькой домашней часовне, а главному светскому собору Лондона. Здесь венчались короли. Зрелище должно было быть публичным, помпезным и неопровержимым.

И оно было. Высокий неф собора был залит светом, льющемся через витражи, но не теплом. Воздух гудел от сдержанного шёпота. Каждая скамья была занята. Здесь был весь цвет, вся плесень и весь блеск высшего общества Англии. Лица, повёрнутые к ней, выражали не умиление, а жадное, холодное любопытство. Они пришли не благословить, а засвидетельствовать. Увидеть, как павшая леди Уинфилд совершает головокружительный кульбит, хватаясь за самую прочную и самую холодную соломинку в королевстве. В первом ряду сидела леди Арабелла в нежно-голубом, с лицом ангела и глазами змеи.

И впереди, у алтаря, ждал он.

Герцог Доминик Блэквуд стоял спиной к толпе, безупречный и недвижимый, как колонна из черного мрамора. Его фигура во фраке казалась ещё более внушительной и отстранённой в этом божественном пространстве. Он не обернулся на звук её шагов. Не шелохнулся.