Время в Олдридже текло медленно, как густая смола, но ритм жизни Эвелины теперь был поделён между двумя мирами. Миром замка — с его ледяной вежливостью, безупречными интерьерами и давящим одиночеством, и миром деревни — с его сырым холодом, тяжёлыми запахами, но и с живым, настоящим теплом детских глаз, в которых загорался огонёк понимания при виде новой буквы.

Она никогда не обманывалась мыслью, что её деятельность остаётся тайной. В замке, этом гигантском, молчаливом организме, всё было на виду. Отлучки герцогини, её неизменный спутник — старый Сэмюэль, тюки, исчезавшие из кладовых и появлявшиеся в её покоях, — всё это не могло пройти незамеченным для слуг, а слуги, как хорошо знал Лоуренс, были глазами и ушами хозяина. И самого мистера Грейсона.

Эвелина ждала. Ждала вызова, вопроса, запрета. Но ничего не происходило. Герцог был погружён в свои дела: переписка с юристами, отчёты из Лондона, долгие совещания с Грейсоном (после которых лицо управляющего становилось особенно самодовольным). Он был так же холоден, отстранён и немногословен, как всегда. Казалось, её маленькая подпольная война его совершенно не интересует.

Пока однажды за ужином не произошло то, что перевернуло все её представления об этой игре.

Ужины в Малом зале были такими же тихими и формальными. Они сидели за длинным столом, разделённые расстоянием и бездной невысказанного. Лакеи сновали бесшумно, разнося блюда. Эвелина думала о том, что завтра нужно будет привезти новую партию бумаги — дети уже освоили буквы и просятся к словам.

И тогда он заговорил. Не о делах, не о погоде. Он медленно поднял свой бокал с красным вином, покрутил его, наблюдая за игрой света в тёмной жидкости, и не глядя на неё, произнёс ровным, бесстрастным тоном, словно комментировал качество кларета:

— Слуги говорят, вы, кажется, всерьёз полюбили наши северные болота и леса, герцогиня. Совершаете долгие прогулки почти каждый день.

В воздухе повисла тишина. Ложка в руке Эвелины замерла на полпути к губам. Сердце заколотилось где-то в горле. Вот оно, — подумала она. Началось.

Он наконец поднял на неё взгляд. Его серые глаза были непроницаемы, как всегда. В них не было ни гнева, ни осуждения, ни даже простого любопытства. Была лишь та самая, леденящая ясность.

— Это, конечно, похвально, — продолжал он, отхлебнув вина. — Свежий воздух полезен. Однако будьте осторожны. Места там… сырые. Особенно у старого сарая на опушке. Можно легко простудиться. Или навлечь на себя внимание… местной фауны.

Он поставил бокал и взялся за нож, чтобы разрезать мясо, будто только что обсудил маршрут верховой прогулки.

Эвелина сидела, не в силах пошевелиться. Каждое его слово было отточенным, двусмысленным клинком.

«Полюбили болота» — намёк на её частые выезды.

«Сарай на опушке» — прямое указание на место, которое она считала своей тайной.

«Сыро, можно простудиться» — предупреждение о последствиях? Или метафора опасности?

«Местная фауна» — это могли быть и дикие звери, и… мистер Грейсон с его людьми.

Но самое главное было не в словах, а в том, чего он не сказал. Он не спросил: «Что ты там делаешь?» Он не приказал: «Прекрати немедленно». Он не выразил недовольства. Он просто констатировал факт своего знания. И… предостерег. Мягко. Почти отечески.

Это был не запрет. Это было молчаливое, условное позволение. «Я знаю. Делай, если хочешь. Но будь осторожна, и помни — это на твой страх и риск. И не переходи черту, о которой я тебе не скажу, но которая существует».

Внезапно вся её тайная деятельность предстала в новом свете. Она не обманывала его. Он наблюдал. Со своей башни, через отчёты слуг, через, возможно, даже сообщения самого Грейсона. Он позволял этому маленькому бунту существовать. Как учёный позволяет эксперименту идти в контролируемых условиях. Чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Чтобы оценить её упорство, её ум, её… моральный компас.

Её благотворительность была не секретом. Она была молчаливо одобренным экспериментом.

Лёд страха в её груди растаял, сменившись странной, холодной ясностью. Границы дозволенного, которые она боялась пересечь, оказались не стеной, а подвижной, невидимой линией, которую он сам передвигал, наблюдая за её движениями. Он расширил для неё пространство, но сделал правила игры бесконечно более сложными. Теперь каждый её шаг был не просто помощью, а ходом в этой тихой, изощрённой партии между ними. Ходом, который он видел, оценивал и на который, возможно, готовил свой ответ.

Она медленно опустила ложку.

— Благодарю вас за заботу, — произнесла она, и её голос, к её собственному удивлению, звучал так же ровно и спокойно, как его. — Я буду осторожна. Сырость, конечно, коварна. Но иногда… чтобы найти что-то ценное, стоит рискнуть промочить ноги.

Он поднял на неё взгляд. На долю секунды в его глазах, в самой их глубине, промелькнуло что-то — не улыбка, не одобрение. Скорее, интерес. Живой, острый, как бы говоривший: «Хороший ответ. Продолжаем».

— Разумно, — кивнул он и вернулся к ужину.

Игра в слепоту была признана обеими сторонами. Теперь они обе делали вид, что не замечают того, что видели cовершенно ясно. Он позволял ей маленькую войну. Она принимала его молчаливое наблюдение. Но в этой новой, призрачной реальности было одно важное изменение: он больше не был безразличным тюремщиком. Он стал наблюдателем. А может, и скрытым соучастником. И это меняло всё. Теперь её миссия в деревне была не только её личным делом. Это была проверка на прочность, которую он ей устроил. И она была намерена пройти её с честью.

Ночь в Олдридже была не просто отсутствием дня. Она была самостоятельной, живой субстанцией — густой, тяжёлой, почти осязаемой. Она просачивалась в комнаты сквозь стены метровой толщины, наполняя их беззвучным гулом абсолютной тишины, который давил на барабанные перепонки громче любого шума. Это была тишина усыплённой крепости, и в ней Эвелина чувствовала себя не спящей, а заживо погребённой.

Сон не шёл. Едва она закрывала глаза, перед ними вставали образы: бледное, покрытое испариной личико маленького Джонни Тодда; его сухой, лающий кашель, от которого вздрагивало всё его худое тельце; пустые, испуганные глаза других детей в сарае-школе, когда она рассказывала им о буквах, будто предлагая ключ от двери, которая для них наглухо заколочена. Эти картины смешивались с холодным, оценивающим взглядом мистера Грейсона, который она ловила на себе в последнее время всё чаще, и с двусмысленными словами герцога за ужином: «…можно простудиться». Её собственная, тайная жизнь, наполненная тревогой и смутной надеждой, оборачивалась против неё в темноте, не давая покоя.

Она ворочалась на широкой кровати, слушая, как за окном завывает северный ветер, бьющийся в свинцовые переплёты, как где-то далеко, с металлическим скрежетом, ослабевает и падает с карниза замёрзшая сосулька. Воздух в спальне, несмотря на тлеющие угли в камине, был ледяным у лица. Это был холод, проникавший в кости, в мысли, в самое сердце.

«Не могу, — прошептала она наконец в непроглядную тьму. — Не могу больше».

Она откинула тяжёлые, как саван, одеяла. Дрожа от холода и нервного напряжения, она нащупала спички, зажгла свечу на ночном столике. Мерцающий, неровный свет вырвал из мрака клочки знакомой обстановки: резные ножки кровати, складки балдахина, отблеск на полированном дереве комода. Но за пределами этого крошечного островка света безраздельно властвовала тьма.

Она набросила на плечи тёплый шерстяной плед поверх ночной рубашки и, взяв подсвечник, вышла в гостиную своих апартаментов. Здесь было ещё страшнее. Высокие потолки терялись в черноте, и казалось, что сверху на тебя давит вся толща каменных этажей, все века, которые эти стены повидали. Её крошечное пламя было дерзким, ничтожным вызовом этой вековой тьме.