Она смотрела на него, в её взгляде была мольба и твёрдая решимость. Лоуренс снял очки, медленно протёр их платком.

— Старый кучер, Сэмюэль, — сказал он наконец. — Он человек надёжный. Молчаливый. И у него есть племянник в Эпплби, который служит помощником аптекаря. Что касается денег… — он снова надел очки, и его взгляд стал практичным, — я могу помочь перевести нужные суммы через один лондонский счёт, связанный с вашими фондами. Движение средств можно замаскировать под закупку книг или материалов для ваших занятий. Это вызовет меньше вопросов.

Он не спрашивал, зачем ей это. Он не читал мораль. Он просто предлагал решения. Это было больше, чем она смела надеяться.

— Благодарю вас, мистер Лоуренс, — голос её дрогнул от облегчения.

— Не стоит благодарности, ваша светлость, — он слегка склонил голову. — Однако, позвольте предостеречь. Действуйте предельно осторожно. Глаза и уши у мистера Грейсона повсюду. И его светлость, даже если он… не вмешивается, обладает привычкой всё замечать.

— Я понимаю, — кивнула Эвелина. Это была игра в тени. И она только что получила самого ценного союзника в этой игре.

В следующие дни была запущена тихая, отлаженная машина. Через Лоуренса небольшие суммы исчезали из её бюджета и материализовались в виде чётких списков для Сэмюэля. Старый кучер, получив инструкции и деньги, на своих неказистых, но выносливых санях совершал тайные вылазки в ближайший городок. Он не покупал всё в одной лавке, дробил покупки, был молчалив и нелюдим.

А потом, под покровом сумерек или в предрассветный час, когда замок ещё спал, те же сани, но уже гружёные тюками и ящиками, спускались в деревню. Там их уже ждала миссис Нотт. Она не расточала благодарностей. Её суровое лицо лишь слегка смягчалось, когда она принимала груз. Она становилась проводником, распределителем и хранителем тайны. Она знала, кому в первую очередь нужна хина, кому — тёплое одеяло, в какую семью отнести мешок муки, чтобы его хватило дольше.

Эвелина сама несколько раз, закутавшись в тёмный, простой плащ, спускалась в деревню, чтобы лично передать лекарства для маленького Джонни Тодда или поговорить с миссис Нотт о других нуждах. Эти визиты были краткими, полными скрытого напряжения, но в них была странная, горькая правда, которой не было в роскошных, пустых залах Олдриджа.

Она действовала в тени, нарушая негласный запрет мужа. Она тратила его же деньги на то, что он, казалось, считал ненужным. И каждый раз, возвращаясь в замок, она ловила себя на мысли, что чувствует не страх разоблачения, а нечто иное — цель. Первую по-настоящему свою, не навязанную контрактом или светскими условностями цель. Она вела свою, тихую войну. И в этой войне у неё уже был штаб в лице Лоуренса, верный курьер в лице Сэмюэля и суровая, но преданная союзница в деревне. Тайное начало было положено. И это было началом чего-то большего, чем благотворительность. Это было началом её собственного, независимого пути в этом ледяном королевстве.

Тайная помощь лекарствами и провизией приносила облегчение, но не успокаивала душу Эвелины. Каждый её визит в деревню открывал новые бездны отчаяния. Дети, самые беззащитные, не только голодали и болели. Они были лишены будущего. Глаза их были пусты не только от голода, но и от невежества. Никто из них не знал букв, не мог сложить простые числа. Они были обречены повторить путь своих родителей — беспросветный труд и раннюю смерть в невежестве.

Идея пришла сама собой, когда она увидела старый, каменный сарай на самом краю деревни, у самой границы с лесом. Он был крепким, под хорошей крышей, но стоял заброшенным. Миссис Нотт пояснила: «Это ещё старый герцог, отец нынешнего, строил для инвентаря. Да с новым управляющим инвентаря того поубавилось, а сарай — остался. Теперь только ветер в нём гуляет».

Земля под сараем, разумеется, всё ещё была герцогской. Но сам сарай был ничьим. Пустым пространством, которое можно было наполнить смыслом.

— Мы можем его использовать, — тихо сказала Эвелина, и в её голосе зазвучала та самая стальная нота решимости.

Миссис Нотт посмотрела на неё с недоумением.

— Для чего, миледи? Сена-то не накосишься…

— Не для сена. Для детей.

На следующий визит Эвелина привезла не только лекарства. В санях лежали охапки старой, но прочной бумаги (ненужные обороты из замковой канцелярии, «утилизированные» Лоуренсом), несколько грифельных досок, уголь для письма, горсть перьев и пузырёк чернил, купленный Сэмюэлем. Стараниями нескольких мужчин, которых миссис Нотт сумела уговорить (пообещав лишнюю порцию муки для их семей), сарай был быстро выметен. Притащили несколько старых чурбаков и ящиков вместо парт. На одной из стен Сэмюэль сколотил подобие доски из выбеленной досок.

Так родилась школа. Без названия, без разрешения, против всяких правил.

Эвелина стала приезжать три раза в неделю. Под предлогом долгих прогулок для здоровья она покидала замок, и Сэмюэль отвозил её к опушке леса, откуда она шла к сараю пешком. Внутри её уже ждали. Сначала робко, всего пятеро-шестеро самых любопытных или тех, кого силой привела миссис Нотт. Потом больше. Дети, завёрнутые в лохмотья, с обветренными лицами и руками, грубыми от работы, садились на чурбаки и смотрели на неё широко раскрытыми глазами.

Она начинала с самого простого. Буквы. Цифры. Она писала их на доске углём, и дети, старательно выводя их на своих грифельных досках или прямо на пыльном полу, впервые в жизни чувствовали вкус знания. Она учила их не только читать, но и считать — сколько нужно монет за мешок муки, сколько дней в неделе. Она рассказывала им о мире за пределами долины, о морях и городах, и в их глазах загорались искорки, которых раньше не было.

Это был труд. Изнурительный, бесконечно далёкий от изящных светских бесед. Но это был труд, который наполнял её душу смыслом, которого она так не хватало в её собственной, золотой клетке.

Однако тишина в деревне была зыбкой. Слухи, конечно, поползли. Шёпот из дома в дом, испуганный взгляд из-за занавески, когда она проходила по единственной улице. Люди принимали её помощь с благодарностью, смешанной со страхом. Страхом перед Грейсоном. Управляющий редко появлялся в деревне лично, но его присутствие ощущалось во всём — в своевременно взимаемой арендной плате, в суровых требованиях к отработке, в памяти о тех, кого «попросили» с земли за неуплату. И страх перед самим герцогом, темным, непостижимым властителем на горе, был ещё глубже, почти мистическим.

Люди молчали. Но их молчание было красноречивым. Они принимали уроки, но просили не говорить об этом. Они брали лекарства, но прятали их. Деревня стала жить двойной жизнью: внешней — покорной и нищей, и внутренней — где теплилась надежда, принесённая странной герцогиней.

И Эвелина начала чувствовать это на своей шкуре. Ощущение, что за ней следят, стало постоянным спутником. Не открыто, не грубо. Это был взгляд в спину, когда она шла от саней к сараю. Это была внезапно замолкшая беседа двух женщин у колодца при её приближении. Однажды, возвращаясь в сумерках, она заметила вдали, на опушке леса, неподвижную фигуру всадника. Слишком далеко, чтобы разглядеть лицо, но достаточно близко, чтобы понять — наблюдение ведётся. Конный не принадлежал деревне. У деревни не было лошадей.

Она поделилась своими опасениями с миссис Нотт.

— Грейсоновы глаза, — коротко бросила та, помешивая варево в котле. — Или его люди. Он знает, миледи. Может, не всё, но знает, что вы здесь бываете. Пока вы только раздаёте гостинцы и играете в учительницу, он, может, и закрывает глаза. Но если решитесь на большее… — она многозначительно хлопнула ложкой о край котла.

Школа в сарае стала не только очагом знания, но и маяком, привлекающим внимание. Эвелина понимала, что ходит по тонкому льду. Каждый её урок, каждая привезённая книга были вызовом установленному порядку вещей. И тот, кто установил этот порядок — будь то мистер Грейсон или сам герцог, наблюдавший со своей ледяной высоты, — рано или поздно должен был на этот вызов ответить. Пока что ответом было тягостное, настороженное молчание. Но тишина перед бурей всегда бывает особенно громкой.