Но понимание не приносило облегчения. Оно приносило тяжесть, почти неподъёмную. Она теперь знала, что скрывается за титулом «Лорд Без Сердца». И это знание не давало права на панибратство или жалость. Оно давало лишь огромную ответственность и щемящее сострадание, которое нужно было хоронить где-то глубоко внутри, потому что он ненавидел бы его больше всего на свете.

Она осознала, какую рану задела. Не физическую. Ту, что была гораздо, гораздо глубже.

Дела в деревне, некогда полные отчаяния, теперь обретали чёткий ритм и видимые плоды. Эвелина, просматривая записи миссис Нотт, обратила внимание на пометку о дальнем хуторе Фэров, где жила большая семья, чей старший сын недавно вернулся с севера с подозрением на чахотку. Были отправлены лекарства и еда, но личного визита ещё не было. Решение созрело быстро: нужно ехать самой, увидеть условия, поговорить с людьми, оценить, какая помощь нужнее всего.

Она застала герцога в одной из галерей, где он с каменным лицом выслушивал доклад управляющего Грейсона о поставках шерсти. Она подождала на почтительном расстоянии, пока тот не закончит и не удалится с низким поклоном.

— Ваша светлость, — начала она, когда Доминик, не глядя, сделал шаг в её сторону. — Я планирую посетить сегодня хутор Фэров. Это на самой границе ваших владений, к востоку. Дело требует личного присутствия.

Он остановился, его взгляд скользнул по её лицу, задержавшись на плотной папке в её руках. В его глазах не было ни одобрения, ни запрета, лишь привычная, уставшая оценка.

— Фэров? Дорога идёт через Лесной спуск, — заметил он ровным голосом, лишённым эмоций. — Длинный путь. На что-то конкретное рассчитываете?

— На понимание, — твёрдо ответила Эвелина. — Отчёты — это цифры. Я хочу видеть лица. Убедиться, что наша помощь доходит и не развращает. Это в интересах имения.

Он помолчал, его пальцы слегка постучали по мраморному подоконнику.

— Вам будет достаточно моего эскорта? Или вам требуется моё личное сопровождение? — в его тоне прозвучал лёгкий, почти неосязаемый металлический отзвук. Он проверял её, её мотивы.

— Эскорта будет вполне достаточно, — парировала она, не моргнув глазом. — Ваше время, я полагаю, куда ценнее моего.

Уголок его рта дрогнул на миллиметр — не улыбка, а что-то вроде признания её ответа.

— Как скажете. Возьмите двоих всадников. И вернитесь до сумерек. Лесной спуск в темноте — не место для дамских прогулок.

— Согласна.

Поездка на хутор заняла большую часть дня. Приём был настороженным, но тёплым. Молодой человек, к её облегчению, оказался просто сильно простуженным и истощённым, а не чахоточным. Она распорядилась выделить семье тёплые одеяла и дополнительный паёк на зиму, пообещала прислать плотника починить прохудившуюся крышу. Обратная дорога началась позже, чем планировалось.

Сумерки сгущались, окрашивая сосновый лес в сизые, глубокие тона. Воздух стал холодным и влажным. Карета, старая, но ухоженная герцогская берлина, мерно покачивалась на ухабах лесной дороги. Эвелина, уставшая, но довольная, уже предвкушала чашку горячего чая у камина, как вдруг они подъехали к тому самому Лесному спуску — длинному, крутому излому дороги, где с одной стороны возвышался склон, поросший мхом, а с другой зиял обрыв, терявшийся в вечернем мраке под пологом деревьев.

Кучер, старый Джозеф, натянул вожжи, прикрикнул на лошадей, и они начали осторожное движение вниз. И именно в этот момент, на самом крутом участке, раздался звук — не громкий, но чёткий, сухой, словно ломают толстую сухую ветку. Это был скрежет, а потом резкий, страшный треск.

Карета дико дернулась, накренилась на правую сторону, ту самую, что была обращена к обрыву. Эвелина вскрикнула, ухватившись за подушку, чтобы не вылететь с сиденья. Лошади заржали от испуга. Послышались крики всадников эскорта. Карета, волоча что-то с грохотом по земле, проехала ещё несколько саженей, всё сильнее заваливаясь, и остановилась, упёршись чем-то в край дороги. Ещё фут — и они бы полетели вниз.

Сердце колотилось где-то в горле. Эвелина, дрожа, отодвинула занавеску. Один из всадников уже соскочил с коня, его лицо в сгущающихся сумерках было бледным от ужаса.

— Ось! — крикнул он, указывая. — Правая задняя ось, миледи! Переломилась пополам!

Джозеф, уже слезая, бормотал что-то невнятное, крестясь. Его руки тряслись. Когда Эвелина, с помощью гвардейца, выбралась из покалеченной кареты, он подошёл к ней, снимая шляпу, и в его глазах стоял не страх, а недоумение и ужасная догадка.

— Миледи… клянусь всеми святыми, — его голос срывался. — Перед выездом я сам всё проверял. Каждую заклёпку, каждое колесо. С молодости служу, такого не бывало. Ось была цела. Цела, говорю вам! Она не могла… сама собой… в такое место…

Он не договорил. Его взгляд, полный немого ужаса, перебежал с обрыва на обломок толстого, просмолённого дерева, торчащий из-под кузова, как сломанная кость. Это был не износ. На изломе, даже в полутьме, была видна относительно свежая древесина. Кто-то сильно надпилил ось, чтобы она лопнула под нагрузкой именно здесь, именно сейчас.

Тишина леса внезапно стала враждебной. Каждый шорох, каждый крик ночной птицы отдавался в ушах предостережением. Эвелина обернулась, глядя на тёмную чащу. Кто-то только что попытался убить её. И это не было несчастным случаем.

Обратный путь в замок был похож на похоронную процессию. Эскорт, обычно бдительный, но спокойный, теперь двигался в плотном, угрюмом молчании, всадники с подозрением вглядывались в каждый куст, каждую тень, отбрасываемую факелами. Эвелина ехала на лошади одного из гвардейцев, её собственное платье было в пыли, волосы выбились из причёски, а по спине время от времени пробегали ледяные мурашки, не от вечерней прохлады, а от осознания того, как тонка была грань между жизнью и той тёмной бездной под Лесным спуском.

Замок Олдридж, всегда возвышавшийся мрачным и неприступным, на этот раз показался не убежищем, а огромной ловушкой, в стенах которой притаилась неизвестная угроза. Факелы у ворот осветили её бледное, запачканное лицо, и привратник, заметив отсутствие кареты и общий вид процессии, широко раскрыл глаза, бросившись открывать тяжёлые створки.

Она прошла прямо в его кабинет, не заботясь о приличиях. Её сопровождали двое стражников и бледный, как полотно, кучер Джозеф. Доминик был там. Он стоял у камина, спиной к огню, читая какую-то депешу. При её появлении он медленно поднял голову.

Его взгляд скользнул по её перепачканному платью, по растрёпанным волосам, по лицу, на котором ещё читался испуг, затем перешёл на стражников и, наконец, на кучера. Он не произнёс ни слова. Не спросил, что случилось. Он просто смотрел, и этого молчаливого, всепоглощающего внимания было достаточно, чтобы воздух в комнате стал густым и тяжёлым, как перед грозой.

— Нас… нас подстерегли, — начала Эвелина, и её голос, к её собственному раздражению, прозвучал сдавленно. — На Лесном спуске. Сломалась ось. Мы едва не сорвались.

Он отложил бумагу. Медленно, с такой неестественной, хищной плавностью, что стало не по себе. Его лицо не изменилось ни на йоту. Ни одна мышца не дрогнула. Щёки не втянулись, брови не сдвинулись. Оно превратилось в идеальную, бесстрастную маску из бледного мрамора. Но глаза… его глаза были больше не ледяными. Они горели. Холодным, синим, бездонным пламенем, в котором не было ни капли человеческого тепла, только концентрация такой чистой и абсолютной ярости, что Эвелине захотелось отступить на шаг.

Он всё ещё не говорил. Он медленно перевёл этот ледяной взгляд на кучера.

— Говори, — произнёс Доминик. Одно-единственное слово. Тихий, ровный приказ, от которого старый Джозеф вздрогнул всем телом.

Кучер, заикаясь и путаясь, выпалил всё: о тщательной проверке, о странном, слишком уж чистом изломе, о своём уверенном «не могла сама сломаться».