Когда тот замолчал, в кабинете воцарилась тишина, которую можно было резать ножом. Казалось, даже пламя в камине замедлило свой танец, покорённое этой леденящей атмосферой.

Тогда Доминик пошевелился. Он не вышел из-за стола. Он просто слегка наклонился вперёд, положив кончики пальцев на полированное дерево.

— Капитан, — его голос был низким, чётким, без единой эмоциональной ноты, и оттого в десять раз более страшным. Обращался он к старшему из стражников. — Немедленно. Замкнуть поместье. Никто не входит, никто не выходит. Никто. Ни возчики, ни служанки, ни сам управляющий. Все ворота, все калитки. Поставить двойные замки. Всю прислугу собрать в большом зале и держать там под охраной до особого распоряжения.

— Слушаюсь, ваша светлость.

— Лоуренс, — даже не повернув головы к дверям, куда только что вошёл встревоженный секретарь, он продолжил. — Разбуди мастера из деревни, кузнеца и того, кто отвечает за колёсную мазь. Доставь их сюда. Немедленно. Отдельно. Они осмотрят обломки на месте. И допроси сам кучеров, конюхов, всех, кто имел доступ к каретам за последнюю неделю. Каждого поодиночке. Я хочу знать, кто, когда и под чьим присмотром.

— Сейчас же, ваша светлость.

— И найди Грейсона, — добавил Доминик, и в его голосе, наконец, прозвучала первая, еле уловимая прожилка чего-то тёмного и опасного. — Приведи его. Ко мне. Сейчас.

Лоуренс кивнул и бесшумно исчез. Капитан, отдав честь, развернулся и вышел, его шаги гулко отдавались в коридоре. В кабинете остались они вдвоём: Эвелина, всё ещё стоявшая посреди комнаты в пыльном платье, и он — статуя холодного, сконцентрированного гнева.

Он наконец посмотрел на неё. Этот взгляд был не для жены, не для делового партнёра. Это был взгляд полководца, оценивающего слабое звено в своей обороне, или хищника, почуявшего, что на его территорию посмел посягнуть другой.

— Вы, — сказал он тем же безжизненным тоном, — пойдёте в свои покои. И останетесь там. Пока я не скажу иначе. Вас будет сопровождать охрана. У дверей и под вашими окнами. Вы не сделаете ни шагу без моего ведома. Понятно?

Это не был вопрос. Это был приговор. В его тихой, размеренной ярости не было ни капли заботы. Была только холодная, беспощадная решимость и обещание того, что тот, кто это сделал, пожалеет о том дне, когда родился. Эвелина, глядя на него, впервые увидела не герцога, не «Лорда Без Сердца», а нечто древнее и пугающее: опасного зверя, которого тронули в самое логово. И этот зверь только что очнулся от сна.

Тишина в кабинете была звенящей, плотной, словно её можно было потрогать. Эвелина стояла, ощущая на себе этот взгляд — холодный, расчётливый, лишённый всего человеческого. Она только что увидела, как рождается буря в глазах человека, привыкшего повелевать, и теперь предстояло принять её последствия. Он не двинулся с места, но его воля заполнила собой всё пространство.

Он дождался, пока шаги капитана и Лоуренса окончательно затихнут в коридорах, и только тогда нарушил молчание. Его голос по-прежнему звучал тихо, ровно, но в нём появилась новая нота — окончательная, не терпящая даже тени дискуссии.

— Вам необходимо собрать вещи. Самые необходимые. Всё остальное отправят позже. У вас есть два часа.

Эвелина моргнула, сбитая с толку этой неожиданной директивой.

— Собрать вещи? Для чего? Я… я выполню ваше распоряжение и останусь в своих покоях.

Он медленно, как дикий зверь, не спешащий, но неумолимый в своих намерениях, вышел из-за стола.

— Нет. Вы здесь больше не останетесь. Замок Олдридж перестал быть безопасным местом. Вы переезжаете. В город. В особняк Блэквуд на Хэнoвер-сквер.

Он произнёс это так же просто, как если бы отдавал приказ о смене караула. Для Эвелины же это прозвучало как гром среди ясного неба.

— Переезжаю? В город? — переспросила она, не веря своим ушам. — Но это… это невозможно. Мои дела здесь, деревня, школа, люди…

— Ваши дела, — перебил он её, и в его голосе впервые за вечер прозвучала резкая, ледяная сталь, — едва не стоили вам жизни. И поставили под угрозу всё, что я здесь выстраиваю. Это обсуждению не подлежит.

Он подошёл ближе, и она инстинктивно отпрянула. Не от страха перед ним, а от той нечеловеческой, сконцентрированной энергии, что от него исходила.

— Здесь, — продолжил он, сделав широкий, небрежный жест рукой, будто охватывая весь замок и бескрайние леса вокруг, — слишком много переменных. Слишком много лесов, где можно спрятаться. Слишком много тёмных углов в самих этих древних стенах. И слишком много людей, которым я… пока не доверяю. Здесь невозможно всё проконтролировать. В городе — иначе.

Он говорил не как муж, беспокоящийся о жене. Он говорил как стратег, анализирующий поле битвы и перемещающий ценную, но уязвимую фигуру в более защищённую позицию.

— В городе, — его голос стал ещё тише, почти интимным по тону, но от этого не менее жёстким, — особняк — это крепость в крепости. Узкие улицы, вездесущие соседи, моя собственная охрана, которую я могу проверить лично. Там легче отследить чужое присутствие. Легче контролировать окружение. Легче обеспечить безопасность. Вашу безопасность, как моей супруги по контракту. Это не обсуждение, леди Блэквуд. Это приказ.

Эвелина почувствовала, как по щекам разливается жгучий румянец унижения и гнева.

— Вы говорите со мной как с солдатом или с крепостной служанкой, которую можно перевести с одного двора на другой! Я не пешка на вашей шахматной доске!

На её вызов он отреагировал лишь тем, что его брови чуть приподнялись на миллиметр. Никакого другого движения.

— В данной ситуации, — произнёс он с убийственной чёткостью, — вы именно пешка. Самая уязвимая и при этом самая провоцирующая фигура на доске. И пока я не выясню, кто и зачем пытается её снять, я перемещу её туда, где за ней будет проще уследить. Ваши чувства и амбиции в данный момент находятся в самом низу моего списка приоритетов.

Его слова жгли, как пощёчина. Но вместе с обидой в её сознании пробивалась и ледяная струйка логики. Он был прав. Ужасно, оскорбительно прав. Кто-то только что попытался её убить. Здесь, в его владениях. Его реакция — реакция осаждённого командира. И она, невольно, стала центром этой осады.

— И что же? — выдохнула она, чувствуя, как силы покидают её. — Я буду заперта в городской клетке? Без права выйти, без права продолжить то, что начала?

— Вы будете жить, — поправил он её с ледяной прямотой. — Это главное право, которое сейчас под вопросом. Всё остальное… будет зависеть от результатов расследования. Собирайтесь. Карета будет подана через два часа. Вас будут сопровождать мои личные стражники. И помните, — он повернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся, бросив последнюю фразу через плечо, — с этого момента вы находитесь под моей непосредственной защитой. И под моим непосредственным наблюдением. Ваша самостоятельность, которой вы так дорожите, отныне — предмет роскоши, который вы не можете себе позволить.

Он вышел, оставив её одну посреди огромного, внезапно ставшего враждебным кабинета. Приказ был отдан. Игра изменилась. Из управляющей имением она в одночасье превратилась в пленницу, которую эвакуируют с поля боя. И её тюремщиком, её единственным щитом от невидимой угрозы, становился сам «Лорд Без Сердца». Городская резиденция ждала. И Эвелина понимала, что это будет не спасение, а лишь другая форма заключения, стены которой, возможно, окажутся ещё выше и неприступнее, чем эти, старинные и полные теней.

Путь в город был молчаливым и напряжённым. Карета, новая и проверенная вдоль и поперёк, двигалась в окружении шести вооружённых всадников, чьи лица были скрыты шлемами. Эвелина смотрела в окно, но не видела знакомых лесов и полей — лишь сгущающуюся тьму и редкие огоньки деревень, мелькавшие как чужие, далёкие звёзды. Она чувствовала себя не пассажиркой, а ценным, но крайне хрупким грузом, который срочно перевозят в надёжное хранилище.