— У нас нет тем для откровенных разговоров.

— О, есть, — возразил он, и его улыбка стала кривой, невесёлой. Он облокотился на спинку скамьи, глядя не на неё, а на дымок, поднимавшийся из трубы в далёкой деревне. — Например, о силе вашего духа. Вы, должно быть, невероятно сильны, герцогиня, чтобы выдерживать ежедневное общество моего брата. Его ледяные взгляды. Его молчаливые суды. Его… атмосферу.

Он повернул к ней голову, и в его глазах не было уже ни намёка на флирт. Была холодная, почти клиническая оценка.

— Не обманывайте себя. Он не просто суров. Он сломлен. А сломленные люди… они опасны. Для себя и для тех, кто рядом.

— Вы не имеете права… — начала Эвелина, но он перебил её.

— Имею. Я его брат. Я видел, каким он был. До того. — Он сделал паузу, давая слову «до того» повиснуть в морозном воздухе, наполненным зловещим смыслом. — У него, знаете ли, непростое прошлое. Очень… тёмное. Не то чтобы он совершил что-то ужасное. Скорее, нечто ужасное совершили с ним. Или случилось по его вине. Граница тут размыта, особенно в его голове.

Эвелина почувствовала, как по спине пробегают мурашки. Она вспомнила портрет девочки в столовой, намёки Лоуренса, ночную усталость на лице Доминика. Себастьян бросал зёрна прямо в подготовленную почву её собственных сомнений.

— Почему вы мне это говорите? — спросила она тихо.

— Из сочувствия, — ответил он, но в его тоне не было ни капли сострадания. — И из здравого смысла. Вы молоды. Прекрасны. Умны. Зачем вам добровольно погребать себя здесь, в этом склепе, полном призраков и раскаяния, которого даже нет? — Он шагнул ближе, и его голос стал убедительным, почти заговорщицким. — Остерегайтесь теней в этом замке, герцогиня. Они длиннее, чем кажется. И холоднее. Может, вам стоило ещё раз взвесить своё положение? Подумать о более… весёлом спутнике жизни? О том, кто ценит свет, а не прячется от него в башне?

Это был уже не просто намёк. Это было почти прямое предложение сбежать. С ним. Он использовал её страх, её одиночество, её зарождающееся сочувствие к Доминику, чтобы превратить их в оружие против самого брата.

Эвелина отступила на шаг, чувствуя, как холод камня за спиной проникает сквозь плащ. Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Моё положение меня устраивает, лорд Себастьян. А прошлое моего мужа — это его прошлое. И если в нём есть тени, то, возможно, некоторые люди только и делают, что удлиняют их своими собственными играми.

Её слова попали в цель. Насмешливый блеск в его глазах померк, сменившись холодной злостью.

— Наивность — роскошь, которую не каждый может себе позволить, — процедил он. — Особенно здесь. Ну что ж, я предупредил. Не говорите потом, что вас не пытались спасти от… ледяного плена.

Он развернулся и, не попрощавшись, вышел через ту же калитку, оставив её одну в замкнутом садике с видом на деревню, которую она тайно опекала, и на замок, полный тайн, которые только что стали ещё более зловещими от ядовитых намёков его брата. Прогулка, затеянная ради покоя, обернулась новым витком тревоги. Теперь сомнения были не просто её догадками. Их озвучили. И этим голосом был человек, который, казалось, знал, куда бить, чтобы больнее.

Вечерний ужин в тот день был похож на минное поле. Себастьян, вернувшись к своей роли шута, отпускал колкости, адресованные в пустоту, но нацеленные на брата.

— Доминик, ты когда-нибудь пробовал улыбнуться? — спросил он, играя вилкой. — Говорят, это полезно для пищеварения. И вообще, оживляет интерьер.

Герцог, разрезая мясо, даже не поднял на него взгляд.

— Моё пищеварение в порядке. А интерьер не нуждается в дешёвых украшениях.

Себастьян рассмеялся и повернулся к Эвелине:

— Видишь, герцогиня? Даже забота о нём принимает форму оскорбления. Настоящая братская любовь.

Эвелина молчала, чувствуя на себе взгляд Доминика. Он не смотрел прямо, но его внимание, холодное и тяжёлое, было ощутимо. Он наблюдал. Оценивал её реакцию. Искал признаки того, что ядовитые зёрна, посеянные днём, дали ростки.

После ужина, когда Себастьян удалился в бильярдную с громогласными жалобами на отсутствие достойных партнёров, Эвелина направлялась к лестнице. В тени колоннады её догнали шаги — тихие, но уверенные.

Она обернулась. Это был он.

Они стояли одни в полумраке коридора. Его лицо было плохо различимо, но его голос она узнала бы из тысячи.

— Герцогиня, — произнёс он тихо, без предисловий. — Сегодня днём. В саду.

Эвелина почувствовала, как сжимается сердце. Он знал. Конечно, знал.

— Я…

— Не нужно объяснений, — он перебил её, и в его тоне не было гнева. Была усталая отстранённость. — Только одно: не воспринимайте слова моего брата всерьёз. Его главное, и, пожалуй, единственное развлечение — раскачивать лодку. Чем сильнее качка, тем веселее ему.

Он сделал паузу, и в тишине между ними повисло невысказанное.

— Лодка и так… не слишком устойчива, — осторожно сказала Эвелина.

Он посмотрел на неё, и в его глазах, на мгновение, вспыхнуло что-то — не предупреждение, а почти признание.

— Именно поэтому, — сказал он просто. И, кивнув, развернулся и ушёл в сторону своего кабинета, растворившись в темноте.

Морозное утро окрасило деревню в молочно-синие тона. Воздух был колючим и прозрачным. Эвелина, как обычно, приехала под предлогом прогулки, но на самом деле чтобы проверить, как идёт выздоровление маленького Джонни Тодда и привезти новую партию бумаги для уроков. Однако, едва её сани остановились на краю деревни, она почувствовала, что сегодня всё иначе.

Обычно при её появлении из домов выбегали дети, а женщины сдержанно кланялись. Сейчас деревня казалась вымершей. Лишь из трубы дома миссис Нотт струился густой, чёрный дым — не обычный дымок, а тревожный сигнал. Дверь её дома распахнулась прежде, чем Эвелина успела к ней подойти. На пороге стояла не только акушерка, но и трое мужчин — те самые, что помогали с сараем. Их лица были окаменелыми от безысходности и подавленной ярости.

— Войдите, ваша светлость, — голос миссис Нотт был хриплым, как будто она не спала всю ночь. — Дело не терпит.

Внутри, в душной, пропахшей травами и дымом горнице, Эвелину ждал не просто отчёт о здоровье. На грубом столе лежал лист грубой, серой бумаги, испещрённый неровными строчками и робкими крестиками вместо подписей. Это было прошение.

— Что случилось? — спросила Эвелина, чуствую что сердце ушло в пятки.

— Грейсон, — выдохнул один из мужчин, Томас, плотник. — Наш управляющий. Он решил, что мы слишком мало платим за землю под своими же ногами.

Миссис Нотт ткнула пальцем в прошение.

— У нас есть общинная земля. Луг за речкой. Там наши коровы пасутся летом, овцы. Сено заготавливаем. Небогато, но это наша кровь. Так вот, Грейсон нашёл какого-то овцевода из Йоркшира, толстосума. Тот хочет снять наш луг. За большие деньги. Грейсону эти деньги — как мёд. А нам…

— Нам конец, — глухо закончил другой мужчина, Эндрю, кузнец. — Без луга скот за зиму сдохнет. Молока не будет, шерсти, мяса. Батраками у этого йоркширца идти? Да он своих батраков кормит хуже собак. Нас с земли сгонит, как только сможет.

— Они уже метки поставили, — добавил Томас. — Колышки вдоль реки вбили. Сказали, через неделю приедет тот барин, смотреть. А потом — контракт.

Эвелина слушала, и холод, уже не зимний, а идущий изнутри, сковал её. Она знала, что такое «оптимизация» для Грейсона. Это голод. Это смерть для этой и без того едва державшейся на плаву общины. Он просто стирал их с лица земли, как ненужную статью расходов.