— Вы говорили с ним? Объяснили? — спросила она, уже зная ответ.

Миссис Нотт горько усмехнулась.

— Говорили. Он сказал, что прогресс не остановить. Что мелкое хозяйство неэффективно. Что его долг — увеличивать доходы его светлости. А мы, выходит, этому доходу — помеха.

— Его светлость… — начала Эвелина, но сама же и оборвала. Она вспомнила его холодное лицо, его слова о невмешательстве. Он доверял Грейсону. Он видел только цифры. Или предпочитал видеть только их. Пойти к нему — значило наткнуться на ту же ледяную стену и потерять драгоценное время.

— Мы не к герцогу, — тихо, но чётко сказала миссис Нотт, словно читая её мысли. Она положила руку на прошение. — Мы к вам. Вы — наша герцогиня. Вы помогали, когда другие отворачивались. Вы дали нашим детям буквы. Мы… мы больше не знаем, к кому идти.

В её голосе не было подобострастия. Была горькая, отчаянная надежда. И страшная ответственность, которую она возлагала на плечи Эвелины.

Эвелина взяла в руки тот грубый лист. Крестики, подписи, кривые буквы. Это была не бумага. Это была судьба десятков людей. Она посмотрела на лица, обращённые к ней: усталые, испуганные, но в них теплился последний огонёк веры. В неё. В ту самую «легкомысленную лондонскую даму», которую они когда-то боялись.

Она медленно выдохнула. Прямое противостояние с Грейсоном было невозможно. У неё не было власти его остановить. Но…

— У этого овцевода, — сказала она, поднимая голову, и её голос приобрёл ту самую, стальную ноту, — должно быть, есть враги. Конкуренты. Или дурная репутация. Вы знаете о нём что-то? Любое пятно?

Мужчины переглянулись. Кузнец Эндрю хмуро проговорил:

— Слышал от странствующего жестянщика. Говорят, тот с землями не церемонится. Выжимает всё, а потом бросает, как выжатый лимон. И суды с ним были, но у него деньги, адвокаты…

Это было что-то. Мало, но что-то.

— Хорошо, — кивнула Эвелина, складывая прошение. — Оставьте это мне. Не давайте никаких ответов Грейсону. Тяните время. Если будут спрашивать — скажите, что раздумываете, советуетесь. Понимаете?

Они кивнули, в их глазах вспыхнула слабая, недоуменная надежда. Они не понимали, что она может сделать. Но они верили.

— И, миссис Нотт, — добавила Эвелина уже на пороге, — мне понадобится абсолютная тишина. Никто, слышите, никто в деревне не должен знать, что я что-то предпринимаю. Даже намёком. Это теперь вопрос вашей жизни.

Акушерка посмотрела на неё своим проницательным, усталым взглядом и кивнула.

— Будет тихо, как в могиле. Только… будьте осторожны, дитя моё. У Грейсона когти длинные, и царапает он больно.

Эвелина вышла на мороз, спрятав прошение в складках платья. В голове у неё уже строился план. Отчаянный, рискованный, почти безумный. Он противоречил всем правилам, всем договорённостям с мужем. Но она больше не могла просто наблюдать. Письмо с просьбой о помощи было не просто бумагой. Это был призыв к оружию. И она, против всех ожиданий, против самой себя, решила на него ответить.

Обратный путь в замок был путешествием в иное измерение. Снаружи — всё тот же белый, безмолвный мир, пронизанный холодным солнцем. Внутри Эвелины — кипение тревожных мыслей, из которых медленно, как сталактит, вырастала решимость. Она держала в памяти не лица отчаявшихся мужчин, а конкретное имя: лорд Реджинальд Хейвуд.

Лорд Хейвуд был не просто старым другом её отца. Он был живым воплощением той самой старой, консервативной аристократии, которая правила Англией из своих кабинетов, опутанная сетью долгов, обязательств и взаимных услуг. Он заседал в Тайном совете, имел обширные земельные владения на севере и, что было ключевым, — ревниво охранял свои интересы от любых посягательств «новых денег» и выскочек вроде того самого йоркширского овцевода. Кроме того, он питал слабость к её покойной матери и всегда смотрел на Эвелину с отеческой, слегка снисходительной нежностью.

Но как до него дотянуться? Написать открыто? Невозможно. Любое её письмо, отправленное через официальную почту замка, почти наверняка попадёт в руки Грейсона или, что хуже, привлечёт внимание герцога. Нужен был абсолютно надёжный, незаметный канал.

И тут она вспомнила о Сэмюэле. Верном старом кучере. Он не просто возил её в город за лекарствами. У него был племянник, служивший почтальоном на главной дороге, ведущей на юг. Это была тонкая, но реальная нить, ускользавшая от контроля замковой администрации.

Вернувшись в свои покои, она не стала звать горничную. Сама разожгла свечу, сама достала лист плотной, немаркированной бумаги и перо. Она писала не как герцогиня Блэквуд, а как Эвелина Уинфилд, почтительно обращаясь к старому другу семьи.

«Дорогой лорд Хейвуд,

Простите, что отвлекаю Вас от важных дел этим внезапным письмом. Зима в Олдридже выдалась суровой, и в тишине её долгих вечеров мысли невольно обращаются к старым друзьям и их мудрости.

К Вам я обращаюсь с небольшим, сугубо частным вопросом, вызванным скорее любопытством, нежели необходимостью. В наших краях (разумеется, я говорю лишь как наблюдатель) проявил интерес некий джентльмен из Йоркшира, мистер [имя овцевода], занимающийся овцеводством в крупных масштабах. Поскольку его методы хозяйствования могут оказать влияние на общий уклад в регионе, мне, помня Вашу глубокую осведомлённость в делах Севера, захотелось ненавязчиво поинтересоваться: известно ли что-либо Вам или Вашим доверенным лицам о его репутации как делового партнёра? Ходят ли какие-либо слухи о его… скажем так, чрезмерной решительности в вопросах приобретения земель или обращения с арендаторами?

Повторюсь, вопрос вызван лишь праздным интересом дамёны, запертой в четырёх стенах. Не сочтите за труд и, разумеется, не придавайте ему излишнего значения.

С глубочайшим уважением и надеждой на Ваше доброе здоровье,

Эвелина Уинфилд».

Она перечитала текст. Письмо было шедевром двусмысленности. В нём не было ни жалоб, ни просьб. Лишь «любопытство», «ненавязчивый интерес» и намёк на «чрезмерную решительность». Но для такого старого лиса, как Хейвуд, этого было более чем достаточно. Он мгновенно понял бы, что речь идёт о потенциальной угрозе его собственным интересам или интересам его союзников. Он ненавидел, когда на его территорию приходили чужаки с громкими деньгами и безродной родословной.

Запечатав письмо сургучом без герба (простая печать с абстрактным узором), она дождалась вечера. Когда коридоры погрузились в сонную тишину, она вызвала Сэмюэла, передав ему конверт не в руки, а завернув его в кусок грубой ткани.

— Твоему племяннику, — прошептала она. — Чтобы он отправил это с первой же оказией на юг. Не через замковую почту. И чтобы он никому не говорил, от кого. Можешь сказать, что это от какой-нибудь служанки к её родне. Ты понимаешь?

Старик посмотрел на свёрток, потом на её серьёзное лицо, и кивнул. Никаких лишних вопросов.

— Будет сделано, миледи. Как будто его и не было.

Письмо исчезло в кармане его поношенного кафтана. Риск был огромен. Если бы Грейсон или, не дай Бог, герцог узнали о её тайной переписке с внешним миром, да ещё и по вопросам управления имением, это было бы расценено как прямое предательство, нарушение всех мыслимых границ.

Эвелина осталась у камина, глядя на пламя. Она не молилась об успехе. Она анализировала. Лорд Хейвуд был тщеславен, подозрителен и ревнив к своей власти. Шанс, что он кинет тень на конкурента, даже потенциального, был высок. Ей не нужно было, чтобы он запрещал сделку. Достаточно было, чтобы он начал задавать вопросы. Чтобы слухи о проверке или интересе Тайного совета достигли ушей жадного, но трусливого овцевода.