Она сделала свой ход. Не силой, не открытым вызовом, а тонким ядом светской интриги, который когда-то считала пустой и пошлой. Теперь этот яд стал её единственным оружием. Игра началась. И ставки в ней были непомерно высоки — не её репутация, а жизнь целой деревни. Она положила голову на спинку кресла, закрыла глаза и впервые за долгое время позволила себе почувствовать не беспомощность, а холодную, сосредоточенную ярость хищника, приготовившегося к атаке.

Неделя, последовавшая за отправкой письма, прошла для Эвелины в мучительном ожидании. Каждый стук колес входящего во двор экипажа заставлял её вздрагивать. Каждый разговор за завтраком с герцогом она вела с предельной осторожностью, ловя в его словах намёки на грядущую бурю. Но он был спокоен, холоден и погружён в свои дела, как всегда.

Буря пришла оттуда, откуда её и ждали.

Она сидела в малой гостиной, пытаясь читать, когда дверь резко распахнулась. Вошёл не слуга, а сам мистер Грейсон. Его лицо, обычно бесстрастное и надменное, было искажено подавленной яростью. Щёки горели красными пятнами, а тонкие губы были плотно сжаты.

— Ваша светлость, — его поклон был коротким, резким, лишённым всякого почтения. — Его светлость требует вашего немедленного присутствия в кабинете.

Это был не просьба. Это был вызов. Сердце Эвелины ёкнуло, но она поднялась с места с ледяным спокойствием, которое, казалось, переняла от мужа.

— Иду.

Он не стал ждать, развернулся и зашагал впереди неё длинными, нервными шагами. Дорога по коридорам казалась бесконечной. Когда они подошли к тяжёлым дверям кабинета, Грейсон, не стуча, отворил их и пропустил её вперёд с жестом, полным злорадства.

Кабинет был залит холодным дневным светом. Герцог стоял у окна, спиной к комнате. Даже его спина выражала напряжение. На его столе, обычно безупречно чистом, лежало несколько развёрнутых писем и газетный листок.

— Вы звали меня, ваша светлость? — тихо произнесла Эвелина, останавливаясь на почтительном расстоянии.

Он медленно обернулся. Его лицо было бледным, а глаза — такими же холодными и острыми, как осколки льда. Но в них не было удивления. Была ясность. Та самая, ледяная, беспощадная ясность человека, который только что сложил пазл и не обрадовался картинке.

— Герцогиня, — сказал он, и его голос был ровным, но каждый звук был отточен, как бритва. — Мистер Грейсон только что сообщил мне о крайне неприятном происшествии. Сделка по сдаче в аренду пустоши у реки сорвана. Наш потенциальный партнёр внезапно… отозвал своё предложение. Без объяснений.

Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. Грейсон, стоявший чуть позади, не выдержал:

— Не просто отозвал, ваша светлость! Ему передали, что лорд Хейвуд из Тайного совета заинтересовался его методами ведения дел! Начались расспросы! Слухи! Человек испугался! И кто, спрашивается, мог нашептать лорду Хейвуду о сделке, о которой кроме нас знала лишь горстка деревенских болванов? Кто мог иметь к нему доступ и… интерес?

Его взгляд, полный ненависти и торжества, впился в Эвелину. Он не назвал её, но указал на неё всем своим существом.

Герцог поднял руку, тонким жестом заставив управляющего замолчать. Его глаза не отрывались от Эвелины.

— Мистер Грейсон полагает, что имело место внешнее вмешательство в дела имения. Несанкционированное. Что некто, злоупотребив доверием и положением, предпринял действия, которые не только подорвали выгодную сделку, но и, что гораздо серьёзнее, подорвали авторитет управления и привлекли ненужное, опасное внимание к частным делам семьи Блэквуд.

Каждое слово било точно в цель. «Злоупотребив доверием и положением» — это она. «Подрыв авторитета» — её вмешательство. «Опасное внимание» — её письмо.

Эвелина стояла, чувствуя, как её ладони становятся влажными, но её подбородок был высоко поднят. Она не опустила глаз.

— И кого же подозревает мистер Грейсон в этом… вмешательстве? — спросила она, и её голос, к её удивлению, не дрогнул.

— Подозревать я никого не смею, ваша светлость, — с фальшивой почтительностью проговорил Грейсон. — Я лишь констатирую факты. Сделка сорвана из-за интереса высокопоставленного лица. Интерес этот возник ниоткуда. Единственное новое лицо в Олдридже, имеющее светские связи… — он развёл руками, изображая беспомощность, но его глаза сияли злорадством.

В комнате воцарилась тягостная тишина. Герцог изучал её, его взгляд сканировал её лицо, ища признаки вины, страха, раскаяния.

Эвелина понимала, что отрицать бесполезно. Он был слишком умен. Вместо этого она перевела взгляд с Грейсона на мужа.

— Если эта сделка угрожала благополучию людей, которые веками жили на вашей земле и кормили её своим трудом, — сказала она чётко, — то, возможно, её срыв — не такое уж большое несчастье. А что касается «внимания»… иногда внимание к несправедливости бывает не лишним.

Это была не защита. Это было признание, обёрнутое в вызов. Глаза Грейсона вспыхнули торжеством. Он получил то, что хотел: она фактически признала свою причастность. Теперь всё зависело от герцога.

Тяжёлая, резная дверь кабинета герцога захлопнулась за спиной Грейсона с таким глухим финальным стуком, что он отозвался в полых коридорах замка долгим, умирающим эхом. Эвелина осталась стоять посреди огромной, холодной комнаты, лицом к лицу с молчаливой, бесстрастной скалой, которой был её муж.

Он не смотрел на неё. Он снова повернулся к окну, глядя на заснеженную долину, но его спина, его сцепленные за спиной руки — всё было воплощением сдерживаемого напряжения. Тишина, что воцарилась после ухода управляющего, была иного качества. Она была не ожидающей, а предгрозовой. Воздух казался густым, наэлектризованным, готовым разрядиться вспышкой молнии.

— Закройте дверь, — произнёс он наконец, не оборачиваясь. Его голос был низким и приглушённым, но от этого каждое слово обретало вес свинца.

Эвелина механически исполнила приказ. Щелчок замка прозвучал как приговор. Теперь они были совсем одни. За стенами этой комнаты не было ни сочувствующего Лоуренса, ни ядовитого Себастьяна, ни испуганных слуг. Только они двое и эта чудовищная тишина.

Он медленно развернулся. И тогда она увидела это. Не холод. Не привычную, ледяную маску. На его лице был гнев. Настоящий, живой, горячий гнев. Он не кричал. Он не бросал вещи. Но это молчаливое пламя было страшнее любой истерики. Его скулы были резко очерчены, губы побелели, а в серых глазах бушевала настоящая буря. Он сделал шаг вперёд, и этот шаг был подобен движению тигра в клетке.

— Что вы наделали? — вырвалось у него, и первый же вопрос прозвучал не как упрёк, а как выдох человека, увидевшего, как кто-то по незнанию тянется к спусковому крючку заряженной пушки.

Эвелина, подготовившаяся к холодным обвинениям в нарушении субординации, была застигнута врасплох этой интонацией. Она выпрямилась.

— Я предотвратила несправедливость. Ту, на которую вы закрывали глаза, предпочитая верить красивым цифрам Грейсона.

— Несправедливость? — он повторил это слово с таким ледяным сарказмом, что оно рассыпалось в прах. — Вы думаете, это игра? Добрые феи против злого управляющего? Вы думаете, вы спасли деревню? — Он сделал ещё шаг, и теперь они разделяли лишь ширину его массивного стола. — Вы её подписали. И себя заодно.

Его гнев нарастал, но он держал его на привязи, и от этого каждое слово било с утроенной силой.

— Вы нарушили не субординацию. Вы нарушили первое, главное правило этого места: не высовываться. Вы привлекли внимание. Внешнее, целенаправленное, заинтересованное внимание! Вы связались с Хейвудом! С этим старым, жадным, вечно рыскающим в поисках слабинки интриганом! Вы думаете, он заинтересовался из любви к справедливости? Он учуял возможность. Трещину. И он будет ковыряться в ней, пока не докопается до всего!