Удар был нанесён мастерски, ниже пояса, и с такой видимой нежностью, что возразить было невозможно. Эвелина почувствовала, как внутри у неё всё сжалось. Образ матери — тёплой, доброй, рано ушедшей женщины, которая учила её разбираться в травах и не бояться громко смеяться, — всплыл перед глазами. Арабелла знала. Конечно, знала. Это была её любимая тактика — найти самую уязвимую точку и надавить, прикрыв действие цветами и сладкими речами.

Внутренний голос, тот самый, что всегда предостерегал её, закричал в тишине её разума. Не иди. Это ловушка. Она ничего не теряла. Она хочет увести тебя одну, в темноту. Но другой голос, голос дочери, воспитанной в строгих понятиях чести и долга, говорил иное. Если камея и вправду драгоценна как память… если отказать, её выставят чёрствой, бессердечной эгоисткой, которая не понимает семейных ценностей. Арабелла уже смотрела на неё с таким наивным, полным надежды ожиданием, что отказ сделал бы Эвелину монстром в глазах всех присутствующих.

Она видела, как Арабелла едва уловимо скосила взгляд в сторону группы молодых людей, где стоял лорд Кристофер Фейн, известный своим скандальным поведением и игровыми долгами. Он что-то оживлённо говорил, но его взгляд тоже, казалось, блуждал в их сторону. Слишком часто. Это был пазл, кусочки которого с громким, зловещим щелчком складывались в её сознании.

— Зимний сад в этот час действительно плохо освещён, — наконец произнесла Эвелина, и её собственный голос показался ей чужим, слишком спокойным. — Вам следовало бы обратиться к дворецкому маркизы. У него есть слуги с фонарями.

— О, нет! — воскликнула Арабелла с неподдельным, как казалось, ужасом. — Я не могу допустить, чтобы грубые руки лакеев рылись в земле у драгоценных растений маркизы! Или, не дай Бог, нашли и присвоили её! Нет, нет. Только человек с тактом, с пониманием… Мне нужны ваши глаза, леди Эвелина. Только на минуту. Мы сходим вдвоём. Это займёт мгновение. Ради памяти наших матерей…

Последняя фраза повисла в воздухе отравленной конфетой. Ради памяти наших матерей. Это был уже не намёк, а шантаж, облачённый в бархат. Всё в Эвелине восставало против этого. Её разум метался, ища лазейку, вежливый, но твёрдый отказ. Но она была загнана в угол безупречной светской ловушкой. Отказ — потеря лица, жестокость. Согласие — шаг в неизвестность, пахнущую опасностью.

Она сделала глубокий вдох, ощущая, как тяжёлая ткань бархатного платья сжимает грудную клетку. Взгляд её упал на портрет самой маркизы Рэтленд в дальнем конце зала — умной, пережившей немало интриг женщины. Та смотрела на неё с лёгкой грустью, словно предвидя исход.

— Хорошо, — сказала Эвелина, и слово это прозвучало как приговор самой себе. — Я помогу вам поискать. Но только на пять минут. Не больше.

Лицо Арабеллы озарилось триумфальной, сияющей улыбкой, столь быстрой, что можно было принять её за искреннюю радость.

— О, благодарю вас! Вы — истинный друг! Я так и знала, что могу на вас рассчитывать.

Она ловко взяла Эвелину под локоть, её хватка была удивительно сильной, цепкой, как у хищной птицы. И повела её от света люстр, от гомона голосов, от безопасности знакомого пространства — в сторону арочного проёма, затянутого тяжёлым портьерным пологом, который вёл в тёмный, тихий, пахнущий сырой землёй и тропическими цветами зимний сад. Шаги Эвелины были твёрдыми, но каждый из них отдавался в висках нарастающей тревогой. Она переступила порог, и тяжёлая портьера захлопнулась за её спиной, отсекая свет и звуки бала, словно опуская занавес перед началом самого главного акта пьесы, где ей, против воли, отвели роль жертвы.

вода — брошенный камень. Тишина, наступившая вслед, была не мирной, а густой, давящей, нарушаемой лишь тихим шелестом листьев и отдалённым капаньем воды. Зимний сад особняка Рэтленд был царством полумрака. Высокие стёкла купола пропускали лишь скудный лунный свет, который выхватывал из тьмы причудливые очертания древовидных папоротников, бледные пятна орхидей и блеск влажной плитки под ногами.

Леди Арабелла, не выпуская цепкой хватки локтя Эвелины, уверенно повела её по центральной аллее, мимо неподвижной тёмной глади маленького пруда с лилиями.

— Я почти уверена, что было здесь, у этой кадки с камелиями, — её шёпот казался громким в тишине. — Я наклонилась вдохнуть аромат… и, должно быть, крючок ослаб.

Эвелина молчала, её глаза, привыкшие к яркому свету бальной залы, жадно впитывали скудные детали. Она видела причудливые тени, но не видела ни малейшего проблеска металла или слоновой кои. Ничего, что напоминало бы брошь. Её внутренняя тревога, прежде глухая, теперь забилась в висках частым, тревожным ритмом. В воздухе витал запах тления — сладковатый, едкий аромат гниющих лепестков, смешанный с запахом сырой земли.

— Здесь ничего нет, леди Арабелла, — голос Эвелины прозвучал твёрже, чем она ожидала, отрезая тишину. — Возможно, вы ошиблись местом. Давайте вернёмся. Дворецкий с фонарём справится лучше.

Но Арабелла уже отпустила её руку и сделала несколько шагов в сторону небольшого каменного павильона, увитого плющом и диким виноградом. Сквозь листву тускло мерцало желтоватое пятно — одинокий фонарь, призванный создавать романтический эффект, но лишь подчеркивавший мрак вокруг.

— Нет, нет, я точно помню… я заходила сюда, чтобы поправить причёску в отражении стекла, — настаивала она, скрываясь в тёмном проёме павильона.

Эвелина, стиснув зубы, последовала за ней. Каждое волокно её существа кричало об опасности. Павильон был крошечным, круглым, с каменной скамьей по периметру и большим, потускневшим от времени зеркалом на стене. В воздухе здесь пахло пылью, плесенью и… дешёвым табаком, смешанным с коньячным перегаром.

Камеи не было.

Зато в глубине, отделившись от тени, где он, очевидно, ждал, появился он.

Лорд Кристофер Фейн. Его фигура, некогда статная, была слегка сутулой, фрак сидел кое-как, жилет расстёгнут. Рыжеватые волосы беспорядочными прядями падали на лоб. В руке он сжимал серебряную фляжку. Его глаза, заплывшие и блестящие, уставились на Эвелину с наглой, самоуверенной оценкой.

— А, вот и наша прекрасная птичка залетела в клетку, — прохрипел он, сделав шаг вперёд. Голос его был густым, заплетающимся. — Я начал уже бояться, что ты передумала, Арабелла.

Эвелина резко обернулась. Но проём павильона был пуст. Леди Арабелла Стоун бесследно исчезла, растворившись в узорной тени плюща, как будто её и не было.

Ледяная волна осознания накрыла Эвелину с головой. Ловушка. Это была грубая, пошлая, но безотказно действующая ловушка.

— Лорд Фейн, — её голос прозвучал как удар хлыста, холодно и резко. — Вы ошибаетесь. Я здесь по другому поводу. Пропустите меня.

Она сделала твёрдый шаг к выходу, высоко подняв голову, всем видом демонстрируя презрение. Но Фейн, ухмыльнувшись, перегородил ей дорогу. Он был крупнее, и пьяная уверенность придавала ему наглости.

— О, не торопись, моя прелесть, — он протянул руку, пытаясь схватить её за запястье. Его пальцы, горячие и липкие, коснулись её кожи поверх перчатки. — Мы так редко можем поговорить наедине. Ты всегда такая… неприступная. А здесь никто не помешает.

Отвращение, острое и физическое, подкатило к её горлу.

— Уберите руку! — вырвалось у неё, и она рванула руку на себя, отступая вглубь павильона. Её сердце колотилось так, что, казалось, заглушает все звуки. Нужно было кричать. Но кто услышит за каменными стенами и плотными пологами?

— Ах, ты с характером! — Фейн рассмеялся, и смех его был противен. Он сделал ещё шаг, замахиваясь уже на то, чтобы обнять её за талию. — Это даже лучше…

И в этот самый момент, когда его пальцы уже готовы были впиться в бархат её платья, из-за массивных каменных колонн, обрамлявших вход в павильон, словно по мановению волшебной палочки, появились они.

Сначала — сама леди Арабелла. Её лицо было искажено наигранным, преувеличенным шоком. Рука с кружевным платочком поднесена к полуоткрытому в немом изумлении рту. За ней, как грифы, слетевшиеся на пир, возникли ещё три силуэта: леди Маргарет Бойс, чьи уши слышали каждый шёпот в радиусе пяти миль; старая леди Гримстон, чьи колкие заметки разносились по всему Лондону быстрее почтовых карет; и мисс Эмили Фэрфакс, юная, но уже прославившаяся умением приукрасить любую историю до неузнаваемости. Когорта самых плодовитых сплетниц света, собранная воедино.