Она сделала микроскопическую паузу, позволяя словам «соавтор» зависнуть в воздухе. Арабелла чуть помедлила с ответом, её идеальная улыбка на миг застыла.

— О, я лишь скромная свидетельница счастья, — парировала она, но прежней сладости в голосе уже не было.

— Свидетелей бывает много, — мягко, но неумолимо продолжила Эвелина. — Но лишь немногие оставляют такой… неизгладимый след в памяти. Благодарю вас за ваши поздравления.

Это был безупречный удар. Благодарность, обернувшаяся напоминанием о вине. Вежливость, за которой скрывалась стальная воля. Эвелина не оправдывалась, не злилась. Она царила. Она приняла ядовитый комплимент и вернула его отправительнице, обернув в лёд собственного достоинства.

Арабелла, поняв, что на этот раз не получит своего, сделала ещё один реверанс и отплыла прочь, унося с собой тень досады в своих идеальных локонах.

И в этот момент Эвелина мельком поймала взгляд герцога. Он смотрел на неё. Не на гостей, не на стол. На неё. И в глубине его серых, всегда бездонных и пустых глаз, промелькнуло нечто. Не улыбка, не одобрение в обычном смысле. Скорее, короткая, молниеносная вспышка признания. Как у мастера фехтования, увидевшего у ученика чистый, неожиданно точный выпад. Это длилось менее секунды. Затем его взгляд снова стал непроницаемым, он отвернулся, чтобы ответить на вопрос соседа.

Но этого было достаточно. Эвелина почувствовала странное, леденящее тепло где-то глубоко внутри. Это не была победа над врагом. Это было нечто большее — первое, крошечное подтверждение, что выбранная ею тактика верна. В этом мире ледяных масок и скрытых клинков её оружием должен стать не гнев, не страх, а такое же безупречное, стальное самообладание. И её первый выпад только что был отмечен самым строгим судьёй.

Приём длился ещё несколько мучительных часов. Но теперь у Эвелины, помимо тяжести титула, появилось и новое, странное ощущение — острота отточенного лезвия собственной воли, впервые испытанного в бою.

Бал, этот бесконечный маскарад льда и света, наконец подошёл к концу. Последние гости, наполненные дорогим шампанским и ещё более дорогими сплетнями, отбыли в своих каретах. Гул голосов сменился непривычной, звенящей тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием догарающих поленьев в каминах и мягкими шагами слуг, гасивших свечи.

Герцог, стоявший рядом с Эвелиной у величественного камина в холле, где они формально прощались с гостями, обернулся к ней. Его лицо в дрожащем свете пламени казалось вырезанным из тёмного янтаря — красивым, твёрдым и непроницаемым.

— Вы, должно быть, утомлены, — произнёс он. Фраза была штампованной, лишённой настоящего участия, но безупречной с точки зрения формальной заботы. — Позвольте проводить вас.

Это не было предложением. Это было заявлением о следующем действии в распорядке дня. Он протянул руку, и она, автоматически, положила свои пальцы на его локоть. Прикосновение через слои ткани было таким же безличным, как рукопожатие с незнакомцем.

Они двинулись прочь от парадных залов. Шли молча. Звук их шагов — его уверенных, её более лёгких, но твёрдых — гулко отдавался в пустых, освещённых редкими настенными бра коридорах. Они миновали галерею с портретами, библиотеку, бильярдную. Дорога казалась бесконечной. Этот дом был лабиринтом, городом в городе, и Эвелина с ужасом осознавала, что без проводника может запросто заблудиться в его бесконечных переходах и анфиладах.

Они не поднимались по главной, парадной лестнице. Вместо этого он свернул в узкий, но не менее роскошный боковой проход, ведущий к менее помпезной, но всё же величественной лестнице из тёмного дуба. Они поднимались. Первый этаж, второй… На третьем этаже воздух стал ещё тише, ещё холоднее. Здесь явно не было дневной суеты. Это были приватные территории.

Наконец, он остановился перед высокой двустворчатой дверью из полированного ореха, украшенной лишь скромной, но изящной резьбой по краям. Это не были общие апартаменты для семейной пары. Это было отдельное, суверенное владение.

— Ваши покои, — сказал он просто, отпуская её руку. Он не стал открывать дверь, лишь указал на неё. — Ваша горничная, миссис Бартоломью, уже ждёт вас внутри. Она отвечает за это крыло и будет к вашим услугам.

Эвелина кивнула, не находя слов. Что можно сказать? «Спасибо, что не повёл меня в свою спальню»?

Он стоял, глядя на неё. В свете массивного серебряного канделябра, стоящего на консоли рядом, его черты казались ещё более отточенными и неприступными. Затем его губы, тонкие и чётко очерченные, приоткрылись, чтобы произнести прощальную формулу. И в этот момент он впервые с момента заключения контракта назвал её не «леди Эвелина», а…

— Доброй ночи, герцогиня.

Слово прозвучало не как комплимент, не как ласковое признание нового статуса. Оно прозвучало как напоминание. Как титул, взятый на службу. Как обозначение её роли в этом спектакле. «Герцогиня» — это была должность. Обязанность. Маска, которую она должна была носить безупречно. В его устах это было лишено всякой интимности, всякой теплоты. Это был ярлык. И в то же время — щит, который он ей даровал и который теперь требовал, чтобы она использовала его правильно.

Он слегка склонил голову, едва заметный, но безупречный жест, и, развернувшись, пошёл обратно по коридору. Его тёмная фигура растворялась в полумраке, удаляясь в противоположный конец длинной анфилады, где, как она поняла, находились его личные апартаменты. Между ними лежали десятки ярдов пустого, замершего пространства, несколько закрытых дверей и весь неписаный свод правил их соглашения.

Эвелина осталась стоять одна перед высокими дверями. Она услышала его шаги, затихающие вдали. Затем — тихий, но отчётливый, металлический щелчок где-то далеко. Дверь в его мир закрылась. Окончательно. Непроницаемо.

Она вздохнула, и звук собственного дыхания показался ей неприлично громким в этой тишине. Она повернула массивную бронзовую ручку и толкнула дверь. Та поддалась бесшумно, на хорошо смазанных петлях.

Перед ней открылись её новые владения. Роскошная, огромная гостиная в пастельных тонах, с камином, диванами, книжными шкафами. Всё безупречно, дорого, безвкусно… и абсолютно безлично. Как номер в самом дорогом отеле, который никогда не станет домом.

На пороге внутренних дверей, ведущих, видимо, в спальню, стояла пожилая, сухопарая женщина в строгом тёмном платье и белоснежном чепце — миссис Бартоломью. Она совершила глубокий реверанс.

— Ваша светлость. Добро пожаловать.

Эвелина переступила порог. Дверь сзади неё медленно, бесшумно закрылась сама, на пружине. Щелчка не было. Был лишь мягкий, заключительный звук вхождения в новую реальность. Её золотую, бесконечно одинокую клетку. Первая ночь в роли герцогини Блэквуд начиналась не в брачном ложе, а в ледяном, роскошном одиночестве. Игра, как напомнил ей его последний взгляд и холодное «герцогиня», шла исключительно на публике. За кулисами же царили тишина, порядок и непроницаемые границы.

Сон, когда он наконец пришёл, был беспокойным и прерывистым. Эвелина проваливалась в него, как в холодную, мутную воду, и выныривала от каждого шороха в незнакомом доме — скрипа дерева, отдалённого шага за дверью, тиканья часов в гостиной. Проснулась она не от солнечного света — тяжёлые шторы из дамасского бархата не пропускали ни лучика, — а от тихого, но настойчивого стука в дверь.

— Ваша светлость? Разрешите войти. Восемь часов. Его светлость ожидает вас к завтраку в половине десятого.

Голос был женским, ровным, вежливым и абсолютно лишённым интонаций. Миссис Бартоломью. Горничная, приставленная к ней. Не Молли, её весёлая, болтливая служанка из дома отца, с которой они выросли вместе. Чужая.

— Войдите, — хрипло ответила Эвелина, садясь на кровати. Простыни были из тончайшего батиста, одеяло шёлковое, но они не пахли домом. Не пахли ничем, кроме легкого аромата лаванды — чужой, стандартной лаванды для белья.