Бал в особняке маркизы Рэтленд был тем редким событием лондонского сезона, где тон задавала не погоня за выгодными партиями, а претензия на интеллектуальное изящество. Воздух в бальной зале, помимо ароматов воска, цветов и дорогих духов, был насыщен напряжением ума — здесь не просто танцевали, здесь беседовали. И в самом центре этого вихря изящных слов, полунамёков и отточенных комплиментов, подобно неподвижному, уверенному камню в струящемся ручье, стояла леди Эвелина Уинфилд.

Она не была красавицей в общепринятом, кукольном смысле. Её прелесть была иного свойства — в выразительности каждого движения, в осанке, говорившей о врождённом достоинстве, и особенно — в глазах. Большие, светло-карие, с золотистыми искорками у зрачков, они обладали неудобной способностью видеть не только то, что ей показывали, но и то, что пытались скрыть. Сейчас эти глаза, подчеркнутые едва заметной дымкой вокруг ресниц, с лёгкой, едва уловимой иронией скользили по лицам собеседников.

Круг, образовавшийся вокруг неё, был не самым большим, но самым притягательным. Здесь собрались те, кто устал от банальностей: молодой, честолюбивый литератор, жаждущий услышать её мнение о новой поэме; пожилая, но острая на язык вдова виконта, ценившая здравость суждений Эвелины; и сам хозяин вечера, лорд Дэлтон, чья репутация педанта и буквоеда не знала равных. Именно к нему была обращена сейчас её фраза.

— …а потому, милорд, — голос Эвелины был низким, мелодичным, но в нём звучала сталь, — я полагаю, что ваше сравнение политики с игрой в крикет не лишено оснований. Вот только мяч чаще всего оказывается не кожаным, а чьей-то репутацией, а калитки — это сердца избирателей, которые так легко сбить с толку громкой, но пустой речью.

В круге повисла тишина на миг, а затем вдова виконта фыркнула в веер, а литератор едва сдержал восхищённый смешок. Лорд Дэлтон, сначала нахмурившись, неожиданно выдавил из себя нечто вроде ухмылки — высший знак одобрения. Эвелина позволила себе лёгкую, почти невидимую улыбку, уголки её губ дрогнули. Она не стремилась унизить, лишь мягко обнажить абсурд, и делала это с такой безупречной вежливостью, что возразить было невозможно.

Её взгляд на мгновение оторвался от круга и скользнул по залу. Рядом, у колонны, кучка юных дебютанток в облаках из тюля и розового атласа робко перешёптывалась, бросая на неё быстрые, испуганно-восхищённые взгляды. Они улыбались — всегда, всем и никому конкретно. Их улыбки были частью униформы, как перчатки или жемчуг. Эвелина чувствовала не превосходство, а лёгкую, привычную грусть. Её собственное платье из тёмно-синего бархата, почти без украшений, с высоким воротником и длинными рукавами, казалось здесь анахронизмом — строгим, значимым, но чуждым всеобщему стремлению к невесомой яркости.

И тут её взгляд, острый и цепкий, поймал другой. Из-за спин гостей, из более тёмного уголка гостиной, на неё смотрели. Не исподтишка, а открыто, с холодной, отточенной оценкой. Леди Арабелла Стоун. Бледное, как фарфоровая кукла, лицо, обрамлённое идеальными каштановыми локонами, большие голубые глаза, которые всегда казались слегка удивлёнными. Но Эвелина знала — под этой маской невинности таился ум лезвия бритвы и воля, закалённая в бесконечных светских баталиях.

Их взгляды встретились на долю секунды. Взгляд Арабеллы был подобен прикосновению льда к запястью — быстрому, неприятному, предупреждающему. В нём не было открытой ненависти. Было нечто худшее: холодное любопытство коллекционера, рассматривающего редкий, строптивый экспонат и обдумывающего, как лучше его… присвоить. Или сломать. На губах Арабеллы играла та самая, отработанная до автоматизма, сладкая улыбка, которая никого не обманывала и которую все предпочитали принимать за чистую монету.

Эвелина не отвела глаз первой. Она лишь слегка приподняла подбородок — невысокий, но чёткий жест. Она видела зависть, тщательно спрятанную под слоями светского лоска. Зависть не к её платью или титулу, а к той самой свободе, которую она позволяла себе — свободе говорить то, что думает, не растворяться в общем хоре, быть собой. Это была роскошь, которую Арабелла с её безупречной, выверенной до последней булавки репутацией никогда не могла себе позволить.

Круг беседы оживился снова, но Эвелина уже чувствовала лёгкий привкус беспокойства на языке, как перед грозой. Вечер, только что казавшийся скучной, но безопасной игрой, вдруг приобрёл иное измерение. Она была на виду. Её ценили, её побаивались. И, как она только что убедилась, за ней наблюдали. Не просто смотрели — изучали. И в тишине своего ума, за безупречной маской светской беседы, Эвелина почувствовала первый, тревожный звонок. Игра начиналась. И правила ей диктовать были намерены не она.

Лёгкий озноб, пробежавший по спине при встрече взглядов с леди Арабеллой, не успел улечься, как сам объект её холодного наблюдения материализовался из кружевной тени за колонной. Она появилась бесшумно, словно не касаясь ножками паркета из красного дерева, а скользя над ним на облаке запахов фиалки и чего-то горьковатого — возможно, миндальной пудры или разочарования.

— Леди Эвелина, — её голос был подобен звону самого тонкого хрусталя, мелодичный и хрупкий. — Как я рада, что вы здесь. Ваше присутствие придаёт вечеру… недостающую остроту.

Эвелина, внутренне собравшись, как солдат перед возможной атакой, кивнула с безупречной, прохладной вежливостью.

— Леди Арабелла. Вы слишком любезны. Вечер и без того очарователен.

Вокруг них на мгновение стихли голоса. Круг собеседников инстинктивно почувствовал напряжение — не явное, но ощутимое, как перепад давления перед бурей. Литератор слегка откашлялся, вдова виконта прикрыла веером нижнюю часть лица, но её глаза сверкали любопытством. Лорд Дэлтон, словно не замечая подтекста, произнёс что-то о погоде и отошёл, дав пространство для частного разговора, который уже не был частным.

Арабелла сделала шаг ближе. Её платье нежно-розового, почти телесного оттенка, расшитое серебряными паутинками, казалось, светилось изнутри. На её шее, над кружевным воротничком, пульсировала тонкая синяя жилка.

— Я к вам с великой, просто непозволительно великой просьбой, — начала она, опустив ресницы. Длинные, идеально загнутые, они отбрасывали тень на её фарфоровые щёки. — Я понимаю, что это безумная наглость с моей стороны, отрывать вас от такого восхитительного общества… но вы — единственная, кто может меня понять.

Эвелина молчала, её лицо было непроницаемой маской учтивости, но внутри всё насторожилось. Этот сладкий, заискивающий тон был плохим знаком.

— Видите ли, — Арабелла положила руку на грудь, где обычно должна была быть брошь. Палец её в кружевной перчатке дрогнул. — Я потеряла… мою камею. Ту самую, с миниатюрным портретом моей дорогой матушки. Вы, конечно, помните её, леди Кэтрин Стоун?

Эвелина кивнула. Помнила. Женщину с таким же, как у дочери, ледяным сердцем, обёрнутым в бархат добродетели.

— Она для меня… всё. Больше, чем просто украшение. Это моя память, мой талисман. И вот, я только сейчас заметила её исчезновение. — Голос Арабеллы дрогнул, искусно подобранная нота искреннего горя прозвучала так убедительно, что на лицах нескольких ближайших гостей мелькнуло сочувствие. — Я думала, думала… и вспомнила, что перед самым началом бала я выходила подышать в зимний сад. Там так темно, так много тенистых уголков среди папоротников и апельсиновых деревьев… Я боюсь, что крючок мог зацепиться, и она упала, затерялась в кадке или между плиток.

Она сделала паузу, впитывая внимание. Потом её голос упал до шёпота, интимного и доверительного, рассчитанного только на Эвелину, но достаточно громкого, чтобы самые любопытные уши уловили обрывки.

— И вот я подумала о вас, леди Эвелина. Все знают о вашей… проницательности. О вашем остром взгляде. И о вашем сердце. — Тут Арабелла подняла на неё глаза. В их голубой глубине не было ни капли истинного горя, лишь холодный, расчётливый блеск. — Я слышала, как вы однажды говорили о своей покойной матери, леди Изабелле. О том, как вы бережёте её шифер с нотами… её любимый садовый секатор. Вы понимаете ценность таких вещей. Ценность памяти.