— Лорд Чедвик сегодня весь вечер избегал смотреть в сторону жены, но трижды перебрасывался словами с её сестрой, и это выглядело слишком уж невинно, — могла сказать она, прихлёбывая коньяк и грея ладони о бокал.

— У жены Чедвика огромные долги перед ростовщиком, который, как мы знаем, связан с Кэлторпом, — тут же парировал Доминик, не глядя в бумаги, будто карта всех связей Лондона была выжжена у него в памяти. — Возможно, они шантажируют его через жену, а он ищет утешение или сочувствие в неподходящем месте. Или ищет способ надавить в ответ.

— Или сестра жены — их агент, и они через неё контролируют ситуацию, — добавляла Эвелина, и в её глазах загорался азарт охотника.

Он начинал ценить не только её наблюдательность, но и её умение мыслить нестандартно, видеть человеческие мотивы там, где он видел лишь схемы и связи. В их диалогах появились острые, почти что дружеские шутки, которые посторонний никогда не понял бы.

— Ваш поклонник, сэр Элмонд, сегодня снова искал вашего общества, — как-то заметил Доминик с едва уловимой, но явной кислинкой в голосе после вечера в опере. — Похоже, вы произвели на него неизгладимое впечатление своей любовью к корабельному такелажу.

— О, я просто вдохновляюсь его эрудицией, — парировала Эвелина с абсолютно серьёзным лицом. — После разговора с ним о плотности мачт я чувствую себя готовой лично возглавить экспедицию в Индию.

Уголок его рта дёрнулся — самое близкое к улыбке, что она когда-либо видела. И в такие моменты между ними возникало молчаливое понимание, комфортная тишина, наполненная не напряжением, а почти что… товарищество, товарищество по оружию. Она ловила его взгляд на себе, когда думал, что она не видит, и в этом взгляде не было уже ни холодной оценки, ни раздражения. Было пристальное, заинтересованное изучение, будто он заново открывал для себя сложный и крайне полезный инструмент.

Однажды поздно вечером, после особенно утомительного бала, где ей пришлось кружиться в вихре сплетен и намёков, они сидели в кабинете в тишине. Коньяк был почти допит, огонь в камине догорал. Она чувствовала приятную, творческую усталость.

— Вы знаете, — сказала она задумчиво, глядя на язычки пламени, — раньше я думала, что высший свет — это просто тщеславие и пустая болтовня. Теперь я вижу, что это гигантская, живая карта. Каждый взгляд, каждое рукопожатие, каждый слишком громкий смех — это ход. Игра на доверии, на страхе, на алчности.

Доминик, сидевший напротив, оторвался от созерцания своего бокала.

— Вы начинаете видеть истинное лицо этого мира, — произнёс он тихо. — Оно уродливо. Но понимание его механизмов — единственный способ в нём не просто выжить, но и… диктовать свои условия. Вы учитесь этому быстрее, чем я мог предположить.

Это была высшая похвала. Он не просто констатировал её полезность. Он признавал её рост, её превращение из пассивной жертвы обстоятельств в активного игрока. И в его голосе звучало нечто, отдалённо напоминающее… гордость. Не за себя. За неё.

Прошло несколько недель такого странного, напряжённого, но невероятно насыщенного совместного существования. Эвелина чувствовала себя живой, нужной, своей остроте ума наконец-то нашлось достойное применение. Она была под защитой, но не в заточении. Она была под наблюдением, но не как подопытная — как ценный ресурс.

И вот однажды ночью, после разбора особенно удачного вечера, где ей удалось подслушать ключевой разговор о предстоящем перераспределении мест в Торговой палате, Доминик встал и подошёл не к графину, а к книжному шкафу. Он нажал на знакомую ей теперь скрытую пружину, и потайная дверь бесшумно отъехала.

Эвелина замерла, не понимая. Он жестоко пресекал любые её попытки даже приблизиться к этой двери с её стороны. Это была его территория, его граница.

Но на этот раз он не вошёл в проём. Он повернулся к ней, держа в пальцах маленький, изящный ключ из тёмного, почти чёрного металла.

— Встаньте, — сказал он негромко.

Она поднялась, подошла. Он взял её руку — его прикосновение было, как всегда, прохладным и твёрдым — и положил ключ ей на ладонь. Затем сомкнул её пальцы над металлом.

— Это ключ от двери с вашей стороны, — произнёс он, глядя ей прямо в глаза. Его взгляд был серьёзен, лишён иронии или холодности. — Теперь вы можете запирать её изнутри. И открывать, когда сочтёте нужным.

Эвелина не дышала, чувствуя, как холодок металла проникает сквозь кожу.

— Я… не понимаю, — честно выдохнула она. — Зачем? Вы же говорили, это для моей безопасности, чтобы вы могли прийти…

— Именно так, — перебил он. — И это остаётся в силе. Но безопасность — это не только физическая защита. Это и чувство контроля. Чувство, что у тебя есть выбор. Я лишил вас этого выбора, когда привёз вас сюда. Сейчас я возвращаю вам его часть.

Он отпустил её руку, но его взгляд не отпускал.

— Этот ключ — не приглашение в мои покои. Это символ. Символ того, что я доверяю вам не только как информатору. Я доверяю вам как человеку, который понимает степень опасности и не станет совершать безрассудств. Я доверяю вам ваше собственное пространство. Полностью. Вы можете заперться от всего мира. В том числе, — он сделал едва уловимую паузу, — и от меня.

Эвелина сжала ключ в ладони так, что его грани впились в кожу. Это был не просто кусок металла. Это было больше, чем доверие к её лояльности после истории с Себастьяном. Это было признание её права на автономию, на приватность в этом мире тотального контроля. Это было начало настоящего партнёрства, где уважение было взаимным.

Она подняла на него глаза, и в них стояли не слёзы, а та же самая твёрдая, ясная решимость, что он так ценил.

— Я никогда не запру её, чтобы не пустить вас, — сказала она тихо, но чётко. — Потому что знаю: если вы понадобитесь мне, вы придёте. А если вам понадоблюсь я… я буду здесь.

Он кивнул, один раз, коротко. Никаких лишних слов не было нужно. Они понимали друг друга. Лёд не растаял — он превратился в прочный, прозрачный мост, по которому теперь можно было идти навстречу, не боясь провалиться. Он вручил ей ключ от двери. А она, в тот миг, вручила ему что-то гораздо более ценное — своё безоговорочное доверие и готовность сражаться на его стороне. Не как пешка. Как полноправный союзник. Глава их вынужденного сожительства закончилась. Начиналась новая — партнёрства, рождённого в тихой войне под холодными звёздами Лондона.

Их мишенью стал сэр Годфри Вентрис, человек с лицом добродушного бухгалтера и душой коршуна. Он не был таким заметным, как лорд Кэлторп, но, как выяснилось из кропотливой работы Доминика и собранных Эвелиной крупиц, был тем самым незаметным механиком, который смазывал шестерёнки коррупционных схем. Именно он через сеть подставных лиц оформлял залоговые обязательства, именно его подпись стояла на переводных векселях, уводивших казённые деньги в карманы «Ост-Индской торгово-снабженческой компании». У него была слабость — он обожал быть признанным, обожал, когда его, выходца из небогатой семьи, принимали в высшем свете как своего. И он страстно коллекционировал редкие гравюры, тратя на них непозволительно большие суммы.

План родился во время одной из их ночных аналитических сессий, когда Эвелина, просматривая отчёты о расходах Вентриса, заметила странную закономерность.

— Смотрите, — сказала она, проводя пальцем по столбцу цифр. — Каждая крупная покупка гравюры у него совпадает по времени с проведением через его отдел выгодного для Кэлторпа платежа. С разницей в день-два. Как будто премия.

Доминик, сидевший рядом, наклонился, и его плечо почти коснулось её плеча. Запах его кожи, смешанный с ароматом старой бумаги и коньяка, стал для неё уже привычным, почти успокаивающим.