— А… а эти люди? Те, с которыми он воюет? — спросила она, делая вид, что колеблется, ища больше информации, чтобы принять «решение». — Они действительно так могущественны? Кто они?

Себастьян, уверенный, что крючок вот-вот зацепится, разоткровенничался. Он не назвал имён — он был не настолько глуп. Но он начал живописать «силу и влияние» противников Доминика.

— Это не отдельные лица, дорогая. Это система. Целая прослойка в Советах, в судах, в торговых компаниях. Они контролируют потоки денег, как пауки в центре паутины. Мой брат, со всей своей яростью, борется с Гидрой — отруби одну голову, вырастут две. Возьмите, к примеру, всю эту историю с поставками для флота… — он махнул рукой. — Он пытается вскрыть аферу с лесом, думая, что нанесёт удар. Но он не понимает, что за одним подрядчиком стоит другой, а за тем — третий, и все они защищены высокими покровителями. Недавно, я слышал, он заинтересовался какой-то «Ост-Индской компанией». Наивно! Эта контора — всего лишь ширма. Настоящие бенефициары сидят так глубоко, что их не достать.

Эвелина едва не подавилась собственным дыханием. Он только что подтвердил ценность вчерашней информации и невольно указал на её важность. И он сделал это, пытаясь её запугать.

— И… и что будет, если он продолжит? — прошептала она.

— Будет война, — мрачно сказал Себастьян. — Война, в которой сожгут всё и всех на своём пути. И те, кто окажется рядом с ним, сгорят первыми. Вам я и предлагаю спастись. Подумайте. Я буду ждать вашего ответа.

Он встал, элегантно поклонился и растворился среди зелени так же бесшумно, как и появился.

Эвелина сидела неподвижно ещё несколько минут, её пальцы леденели на ручках кресла. Не от страха. От холодной ярости и осознания. Себастьян не был простым интриганом. Он был хорошо информирован. И его предложение «спасения» было настолько же искренним, насколько искренна лиса, приглашающая курочку в гости.

Она не колебалась ни секунды. Встала и пошла прямиком в кабинет Доминика. Она не постучала. Вошла.

Он сидел за столом, но не работал. Он смотрел на дверь, как будто ждал её. Его лицо было напряжённым.

— Себастьян был у меня, — сказала она без предисловий, закрывая дверь. — Он предлагал мне «спасение». Устроить моё бегство от вас.

На лице Доминика не дрогнул ни один мускул, но в его глазах вспыхнуло то самое ледяное пламя, которое она видела в ночь после инцидента с каретой.

— И что же вы ответили? — его голос был тихим и опасным.

— Я сделала вид, что колеблюсь и испугана, — сказала Эвелина, подходя к столу. — И выудила из него кое-что полезное. Во-первых, он напрямую связал покушение с каретой с вашей «войной». Во-вторых, он подтвердил, что «Ост-Индская компания» — важное звено. Назвал её «ширмой», за которой стоят высокие покровители. И в-третьих, он дал понять, что ваши противники — это не несколько человек, а укоренённая система в различных Советах и компаниях. И что они готовы к эскалации, если вы продолжите давить.

Она выложила всё, как на допросе, чётко и по делу. Доминик слушал, не перебивая. Когда она закончила, он откинулся на спинку кресла. Ледяной огонь в его глазах сменился чем-то иным — глубокой, безмолвной оценкой. Он смотрел на неё не как на женщину, которая могла предать, а как на агента, который только что блестяще провёл контрразведывательную операцию и добыл ценные сведения.

— Он предлагал вам спасение, а вы использовали его, чтобы добыть для меня информацию, — констатировал он наконец. В его голосе не было ни гнева на брата, ни облегчения. Было чистое, почти математическое признание факта.

— Вы предупреждали, что мне будут предлагать предательство, — сказала она просто. — Я лишь последовала вашим же инструкциям — наблюдала и слушала. И доложила.

Он молчал ещё какое-то время, его взгляд скользил по её лицу, ища следы лжи, колебаний. Не найдя.

— Себастьян, — произнёс он наконец с лёгким, усталым презрением, — всегда был мастером подножек в тёмном коридоре. Он играет в свою игру, суть которой — посеять хаос и урвать кусок побольше в суматохе. Он мог действовать по своей инициативе, а мог быть… намёком от тех самых «высоких покровителей». Проверкой вашей лояльности. Или попыткой вывести вас из игры, лишив меня союзника.

Он встал и подошёл к окну.

— Вы только что прошли эту проверку, Эвелина. С блеском. И не просто прошли — вы превратили её в свою победу. — Он обернулся к ней. В его позе не было уже той хищной готовности к обороне, что была раньше. Было… принятие. — С этого момента вы не просто мой агент по сбору слухов. Вы — мой доверенный союзник. Война, о которой я говорил, теперь в той же степени и ваша. И ваш вклад в неё только что оказался неоценимым.

Он вернулся к столу, открыл тот самый ящик и достал оттуда небольшой ключ — не от потайной двери, а от одного из ящиков письменного стола.

— Здесь будут лежать отчёты от моих людей, касающиеся общих дел. Вы имеете право их читать. Чтобы видеть полную картину.

Это было больше, чем доверие. Это было посвящение в круг избранных. Эвелина взяла ключ. Он был холодным и тяжёлым в её руке.

— Спасибо, — сказала она. И добавила, глядя ему прямо в глаза: — Я не собираюсь бежать, Доминик. Ни от войны, ни от вас.

Он кивнул, и в глубине его ледяных глаз, кажется, на мгновение мелькнула искра чего-то, что было очень далеко от ненависти и очень близко к уважению. Испытание на предательство было пройдено. И мост между ними, хрупкий и пока ещё опасный, стал прочнее на один, но очень важный камень.

После разговора с Себастьяном и последующего молчаливого, но красноречивого признания Доминика что-то в самой атмосфере особняка Блэквуд изменилось. Это была не резкая перемена, а скорее тонкая перенастройка, едва уловимое смещение центра тяжести. Эвелина больше не была заключённой, ожидающей в своей позолоченной клетке приговора или следующего покушения. Она была стратегическим активом, и с нею начинали обращаться соответственно.

Это проявилось во всём. Теперь, когда она спускалась к завтраку, рядом с её прибором уже лежала аккуратная папка с кратким досье на людей, с которыми ей предстояло пересечься на вечернем приёме. Лоуренс, чьё отношение к ней всегда было вежливо-отстранённым, теперь, передавая почту, иногда задерживался на секунду, чтобы тихо сообщить: «Герцог просил передать, что леди Хартфилд сегодня не в духе из-за проигрыша мужа в карты, это может сделать её язык острее». Это была не просто информация. Это было включение её в механизм.

Но самым важным и знаковым стал выработанный ими обоими ритуал. После каждого светского выхода — а они следовали один за другим с пугающей регулярностью: благотворительный аукцион, ужин у посла, премьера в опере — она направлялась не в свои покои, а прямиком в его кабинет. Дверь теперь была для неё всегда открыта в прямом и переносном смысле.

Он обычно уже ждал её, сняв строгий фрак, в одной рубашке с расстёгнутым воротником, у камина или за столом. На низком столике между двумя кожаными креслами неизменно стояли графин с выдержанным коньяком и два бокала. Сначала она отказывалась, но однажды он, не глядя на неё, налил немного в бокал и отодвинул в её сторону.

— Это не роскошь, а необходимость, — сказал он тогда сухо. — Разгружает ум и снимает напряжение лицевых мышц после часов улыбок. Выпейте.

И она выпила. Тёплая, обжигающая струйка сперва вызывала кашель, но затем разливалась по телу успокаивающим теплом, действительно смывая фальшь светского вечера. И начинался «разбор полётов».

Их беседы уже не были похожи на первые отчёты-доклады. Теперь это был настоящий анализ, диалог равных — не по статусу, но по интеллектуальному напряжению. Она рассказывала не только факты, но и свои впечатления, догадки, строила теории.