Пункт четвёртый: Завершение соглашения.

— Срок контракта — один календарный год с момента свадьбы. По его истечении мы тихо и цивилизованно расстанемся. Мы можем оформить развод по взаимному согласию или просто перейти к постоянному раздельному проживанию, что в нашем кругу не вызовет особого удивления. В качестве компенсации за потраченное время и безупречное исполнение роли, вам будет обеспечено пожизненное щедрое содержание, которое позволит вам жить в комфорте и независимости где бы вы ни пожелали, и… — он подчеркнул последнее слово, — …полную свободу. Вы сможете начать новую жизнь, не будучи никем обязанной.

Он замолчал, дав ей впитать информацию. Его фигура, освещённая сзади светом из зала, казалась громадной и абсолютно непроницаемой.

— У вас есть двадцать четыре часа на размышление, — заключил он. — Завтра в это же время я ожидаю ваш ответ здесь. Если он будет отрицательным, я больше не побеспокою вас. Но учтите, другого предложения не последует.

Он не сказал «другого выхода нет». Он не стал давить. Он просто констатировал факт, столь же неопровержимый, как законы физики. И в этом была вся суть его предложения. Это не было рыцарским спасением. Это была сделка. Расчётливая, циничная и безупречно логичная. Сделка с самим дьяволом, если дьявол носил безукоризненный фрак и смотрел на мир ледяными, бездушными глазами.

Эвелина ощущала, как внутри неё бушует буря. Гордость кричала, чтобы она швырнула его предложение ему в лицо. Страх за отца и Сесилию сжимал сердце ледяной рукой. Разум, тот самый острый и практичный, который всегда был её опорой, холодно анализировал: другого пути нет. Это единственный шанс. Единственный мост над пропастью, даже если он сделан изо льда и ведёт в ледяную же пустыню.

Она подняла глаза. Её взгляд, полный внутренней борьбы, страха, оскорблённой гордости и зарождающейся, отчаянной решимости, встретил его — спокойный, бездонный, непроницаемый. В его серых глубинах не было ни надежды, что она согласится, ни разочарования, если она откажется. Была только пустота ожидания.

И в этой пустоте она нашла свой ответ. Не нужно двадцати четырёх часов. Ей потребовалось лишь несколько ударов собственного сердца, отчаянно стучавшего в клетке грудной клетки.

Она не опустила глаз. Не отвела взгляда. Она сделала едва заметный, но твёрдый кивок.

Её голос, когда она заговорила, был тихим, но в нём не дрогнула ни одна нота. Он звучал чётко в ледяной тишине террасы.

— Я согласна.

На следующий день после бала, ровно в назначенный час, карета с гербом Уинфилдов остановилась не там, где Эвелина ожидала. Это был не легендарный Блэквуд-Хаус с колоннадами и парком. Вместо него перед ней возвышался особняк на Гросвенор-сквер. Здание было грозным, монолитным блоком из темного песчаника, с высокими, узкими окнами, больше похожими на бойницы. В нем не было ни одной лишней лепнины, ни одного намека на легкость. Это была не резиденция, а цитадель, возведенная в самом сердце лондонского света, чтобы от него защищаться.

Воздух здесь был другим. Даже шум города замирал, не решаясь нарушить безмолвие, витавшее над идеально ровной мостовой и чугунной оградой. Тишина была не мирной, а давящей, как перед грозой.

Дверь открыл дворецкий. Не старый, добродушный Ходжкинс из её дома, а человек с лицом, высеченным из гранита, и взглядом, который учёл каждую складку на её платье ещё до того, как она ступила на порог.

— Леди Эвелина. Его светлость ожидает вас. Пройдёмте.

Внутри пахло не домашним очагом, воском и яблоками, как в её родном доме. Здесь пахло холодным камнем, старыми книгами и чем-то едва уловимым — возможно, порошком для полировки серебра или сухими травами, разложенными для отпугивания моли. Атмосфера была стерильной, как в музее между выставками.

Она шла по мраморному холлу, и её шаги отдавались гулким эхом, нарушая мертвенную тишину. По стенам висели портреты — поколения Блэквудов с одинаковыми холодными глазами и строгими позами. Казалось, они не просто смотрели на неё, а оценивали. Над головой висела массивная люстра из дымчатого хрусталя, но свет её был не тёплым, а резким, выхватывающим безупречную чистоту каждой поверхности.

Слуги появлялись и исчезали бесшумно, как тени в сумерках. Они скользили вдоль стен, не поднимая глаз, растворяясь в дверных проемах. Ни улыбки, ни кивка. Лишь идеальная, пугающая эффективность.

Кабинет герцога находился на втором этаже, в самом конце длинного, слабо освещённого коридора. Дворецкий постучал один раз, услышал сдержанное «Войдите» и, открыв дверь, отступил, пропуская её.

И тут всё, что Эвелина могла предположить о богатстве и роскоши, разбилось о реальность.

Комната была огромной, но не от обилия вещей, а от минимализма. Высокие потолки, паркетный пол темного дуба, огромное окно, затянутое строгой тюлевой занавесью, сквозь которую лился рассеянный северный свет. И книги. Книги повсюду. Они занимали стены от пола до потолка, не оставляя места для картин или гобеленов. Переплёты были в основном тёмные — чёрные, коричневые, тёмно-зелёные, с золотым тиснением названий на латыни, греческом, французском. Это была не библиотека для удовольствия, а арсенал знаний.

В центре комнаты стоял письменный стол. Не изящный бюро, а массивный, тяжёлый стол из чёрного, почти лишённого блеска дерева. На нём царил абсолютный порядок: стопка бумаг, поставленная под углом ровно девяносто градусов к краю стола, два перьевых прибора из тёмного серебра, песочница. Ни одной лишней бумажки, ни одной забытой книги.

Слева от окна стоял глобус на строгой бронзовой подставке — не географический, а небесный, с вытесненными созвездиями. Напротив камина, в котором не тлело ни одного уголька, стояли два кожаных кресла — глубокие, с высокими спинками, выглядевшие так, будто в них никогда не сидели.

Не было ни одной безделушки. Ни одного признака личной жизни, увлечения, слабости. Воздух был прохладным и сухим, пахнущим бумагой, кожей и холодным пеплом.

Это был не кабинет. Это была машина для мышления. Операционный зал для управления империей. Каждая деталь, от положения книг до отсутствия ковра под ногами, служила одной цели: ничто не должно отвлекать от работы. Это место было прямым, осязаемым продолжением его ума — упорядоченного, закрытого, абсолютно практичного и бесконечно далёкого от всего человеческого.

И посреди этой стерильной вселенной, за своим грозным столом, сидел её будущий муж. Он не встал. Просто поднял на неё тот самый, всевидящий и ничего не выражающий взгляд.

— Леди Эвелина. Пунктуальность — добродетель. Прошу, садитесь. — Он указал пером на кресло напротив. На краю стола рядом с ним лежала стопка бумаг, скреплённая лентой. Контракт.

Он не предложил ей чаю, не спросил о дороге. Он лишь слегка кивнул на стопку бумаг, лежавшую между ними, как разделительный барьер на поле битвы. Она была скреплена узкой чёрной шёлковой лентой и выглядела неприступно, как крепостная стена.

— Документ был подготовлен моими юристами на основании нашего вчерашнего разговора, — произнёс герцог, его голос был ровным, лишённым каких-либо намёков на эмоции. — Я рекомендую вам ознакомиться с ним полностью, прежде чем мы перейдём к подписанию. Всё, что мы обсуждали, изложено здесь. Всё, что не изложено, не будет иметь силы.

Он отодвинул от себя стопку, словно делая шаг назад, предоставляя ей пространство для изучения. Жест был вежливым, но в нём сквозило отстранение хирурга, передающего инструмент. Эвелина медленно протянула руку, ощущая прохладную гладкость бумаги высочайшего качества. Она развязала ленту. Тонкий шёлк беззвучно соскользнул на полированную столешницу.

Первый лист. Без украшений. Вверху готическим шрифтом выведено: «Соглашение о вступлении в брак и взаимных обязательствах между Его Светлостью Домиником Блэквудом, Герцогом Олдриджем, и Леди Эвелиной Уинфилд».