Эвелина не ответила. Не нужно было. Всё было написано на её лице, в её прямой осанке, в огне, что наконец-то разгорелся в глубине её глаз, отогнав леденящий холод отчаяния.

Сесилия вздохнула, поняв, что её миссия провалилась.

— Что ж, — сказала она с грустью. — Если ты решила, я не могу тебя переубедить. Но обещай мне одно. Если… если станет совсем невыносимо, если будет прямая угроза твоей жизни — вспомни о моём предложении. Дверь в наш дом в Сомерсете всегда открыта для тебя. Всегда.

Она ещё раз крепко обняла сестру, уже без надежды изменить её решение, а просто как родной человек, прощающийся с тем, кто избрал опасный путь.

Когда Сесилия ушла, в комнате снова воцарилась тишина. Но теперь она была иной. Она не была тишиной опустошения. Она была тишиной концентрации. Тишиной перед боем.

Эвелина подошла к столу, смахнула на пол оставшиеся визитные карточки — эти символы малодушия и предательства. Затем она подошла к одному из своих сундуков, открыла его и достала оттуда небольшую, изящную шкатулку из слоновой кости. В ней лежали не драгоценности. Там лежали ключи — от потайных ящиков в кабинете Доминика, от его сейфа в городском банке, тот самый ключ, что он отдал ей в ночь своего признания, со словами: «Теперь ты хранительница всех моих секретов».

Она сжала холодный металл в ладони. Сила, медленная и уверенная, начала возвращаться к ней. Страх отступил, уступая место холодной, ясной решимости. Она была не просто брошенной женой. Она была партнёром, союзником, последней надеждой человека, которого любила. И у неё было оружие. Знание. И воля, закалённая в огне их общей борьбы.

Она подошла к камину и дернула за шнур звонка. Через несколько минут в дверь постучали.

— Войдите, мистер Лоуренс, — сказала она, не оборачиваясь.

Она услышала, как дверь открылась, и почувствовала его неуверенное присутствие у порога.

— Ваша светлость звонила?

Эвелина медленно повернулась. Она смотрела на него — на этого сломленного, запутавшегося старика, который предал их, но чьи глаза всё ещё были полны муки и, возможно, раскаяния. Она не знала, можно ли ему доверять. Но знала, что другого выбора у неё сейчас нет. Он знал всё. Или почти всё.

— Да, мистер Лоуренс, — сказала она, и её голос приобрёл тот самый тон командования, который был так свойственен её мужу. — Я звонила. У меня для вас есть два поручения. И они не терпят отлагательств.

Тишина, последовавшая за её словами, была особого рода — напряжённая, звенящая, словно струна, натянутая до предела перед тем, как извлечь из неё первую ноту сложной и опасной симфонии. Мистер Лоуренс замер в дверном проёме, его согбенная фигура казалась воплощением вины и ожидания приговора. Бледный свет хмурого дня, пробивавшийся сквозь высокие окна, ложился на его осунувшееся лицо, подчёркивая каждый морщинистый изгиб, каждую тень под глазами. Он ждал. Ждал упрёков, крика, изгнания — всего, что заслуживал своим молчаливым предательством в зале Тайного совета.

Но Эвелина не стала тратить на это силы. Гнев был роскошью, которую она не могла себе позволить. Раскаяние — эмоцией, которая не двигала делами вперёд. Перед ней стоял инструмент. Сломанный, затупленный, но всё ещё знакомый с устройством всей машины, которую она намеревалась разобрать и собрать заново. Его знания, его доступ, его мучительное чувство вины — всё это можно было использовать. Холодный расчёт, которому научил её Доминик, теперь руководил её действиями, но он был согрет неистовым пламенем её собственной решимости.

Она медленно обошла стол, заваленный беспорядком её перевезённых в спешке вещей, и остановилась прямо перед ним. Не слишком близко, чтобы не давить, но и не далеко, чтобы каждое слово достигло цели.

— Первое, — начала она, и её голос, сохраняя командную твёрдость, приобрёл оттенок неумолимой ясности, — вы найдёте миссис Браун. Скажете ей, чтобы она собрала в маленькой столовой на цокольном этаже, той, что выходит во внутренний дворик, всех, кто остался. Я не имею в виду тех, кто пришёл за жалованьем или прячет взгляд. Я говорю о тех, чьи лица вы видели сегодня и в чьих глазах не было злорадства или страха за себя. О тех, кто, возможно, просто стоял и молча смотрел, как уносят сундуки. О тех, для кого этот дом — не просто место службы. Поняли?

Лоуренс кивнул, едва заметно. Его горло сжалось, но он выдавил:

— Понял, ваша светлость. Экономка, старый дворецкий Ходжкинс, если он не ушёл… повар Жан, возможно, он францисканский монах в душе и никуда не денется… горничная Эмили, та, что из деревни Олдридж, её вы когда-то…

— Прекрасно, — перебила она, не давая ему утонуть в перечислении. Её разум уже работал, составляя списки, раскладывая людей по полочкам потенциальной полезности и лояльности. — Соберите их. Тихо, без лишнего шума. Если комиссары или стражники спросят — скажете, что я, как хозяйка, даже в нынешних обстоятельствах, обязана произвести расчёт с верной прислугой и выдать рекомендательные письма. Пусть думают, что я сдаюсь и готовлюсь к отъезду. Это нас устроит.

Она увидела, как в его глазах мелькнуло понимание — первая искра того самого острого ума, что когда-то служил Доминику безотказно. Он начинал видеть не просто отчаявшуюся женщину, а капитана, готовящегося к битве на развалинах своего корабля.

— И второе, — продолжила она, понизив голос до почти шёпота, но от этого каждое слово стало лишь весомее. — Пока они собираются, вы спуститесь в архив. Не в основной, куда уже наверняка нацелился взгляд королевских писцов, а в тот, старый, что за потайной дверью за стеллажами с хозяйственными книгами. Тот, куда герцог складывал… личные бумаги, не предназначавшиеся для чужих глаз. Вы знаете, о чём я.

Лоуренс побледнел ещё больше, если это было возможно. Это было место, куда имел доступ только он и сам Доминик. Хранилище черновиков, шифров, отчётов частных сыщиков, переписки с доверенными лицами — всего того хаотичного, но смертельно опасного наследия тихой войны герцога.

— Ключ… — прошептал он.

— Ключ у меня, — Эвелина неторопливо открыла ладонь. На её кожице лежал маленький стальной ключ странной, асимметричной формы. — Он отдал его мне. Теперь я — хранительница. Ваша задача — принести оттуда три вещи. Во-первых, чёрную кожаную папку с серебряным тиснением в виде орла. В ней досье на всех членов Тайного совета за последние пять лет. Во-вторых, железный ящичек с цифровым замком — код вам известен. Там лежат долговые расписки и финансовые отчёты, связанные с определёнными лицами. И в-третьих… — она сделала едва заметную паузу, — небольшой дневник в тёмно-синем сафьяновом переплёте, без надписей. Тот, что лежит в нижнем ящике старого бюро.

Лоуренс вздрогнул. Он знал, что это. Личные заметки Доминика о расследовании смерти сестры. Сырые, эмоциональные, полные ярости и боли записи, которые никогда не должны были увидеть свет, но в которых могла крыться неоценимая информация, намёки, имена.

— Ваша светлость, это… чрезвычайно конфиденциально, — выдавил он, его профессиональная педантичность на миг пересилила страх.

— Конфиденциальность, мистер Лоуренс, — парировала Эвелина, и в её голосе впервые зазвучала сталь, — это то, что защищает своих. Но когда враг врывается в дом, срывает печати с дверей и фабрикует обвинения в измене, понятие конфиденциальности меняется. Теперь это оружие. И мы будем его использовать. Или вы считаете, что честь герцога заключается в том, чтобы позволить этим бумагам сгнить в тайнике, пока он сам гниёт в Тауэре по навету?

Её слова ударили его с физической силой. Он отшатнулся, будто от пощёчины. В его глазах вспыхнула агония, и он опустил голову.

— Нет, — прошептал он сдавленно. — Нет, конечно нет. Я… я всё сделаю.

— Хорошо, — кивнула Эвелина, отступая и давая ему пространство для дыхания. — Приносите всё сюда. И чтобы ни одна живая душа, даже из самых верных, не увидела, что именно вы несёте. Спрячьте под плащом, в корзине для белья — как угодно. А теперь идите. И помните: от скорости и тишины ваших действий сейчас зависит не моя репутация, а его жизнь.