Он закрыл лицо руками, и его плечи затряслись от беззвучных рыданий. Это был не театр. Это была настоящая, сокрушительная истерика загнанного в угол существа.

Эвелина подошла ближе. Она не села рядом, оставаясь стоя, чтобы смотреть на него сверху вниз.

— Доминик не прислал меня. Он не может никого прислать. Он в Тауэре, Себастьян. Благодаря тебе. Благодаря тем «просто напугают», что закончились похищением его жены и обвинением в измене.

Её слова, произнесённые спокойно, без повышения тона, подействовали на него как удар хлыста. Он взвыл, буквально взвыл, зажимая уши.

— Не говори! Не говори об этом! Я не знал! Рейс сказал…

— Рейс сказал, — перебила она, и её голос приобрёл ледяную режущую остроту, — а ты, как марионетка, поверил. И продал родного брата. За что, Себастьян? За долги? За возможность снова блистать в обществе, которое презирает тебя за твоё мотовство и пустоту?

Он поднял на неё мокрое от слёз и пота лицо. В его глазах бушевала буря ужаса, стыда и отчаяния.

— Ты… ты не понимаешь! Он всегда был лучше! Всегда холодный, совершенный, неприступный герцог! А я… я был всего лишь младшим братом, шутом, на которого смотрят свысока! Мне было скучно! А Рейс… он давал ощущение значимости. И обещал, что Доминик просто… отступит. Уедет. Не будет мучеником! А потом… потом всё пошло не так!

— Потому что ты имеешь дело с монстрами, а не с людьми, — отрезала Эвелина. — И теперь ты в их сети. И знаешь что? Они тебя уже списали. Рейс пожертвовал Стерджем. Он пожертвует и тобой. Когда начнётся суд, твоё имя будет следующим в списке «сообщников», которых объявят сумасшедшими или повесят, чтобы замять следы. Ты думаешь, он оставит в живых того, кто может указать на него пальцем?

Реальность её слов, похоже, наконец пробилась сквозь алкогольный туман и панику. Себастьян замер. Его дыхание стало прерывистым.

— Они… они убьют меня?

— Безусловно. Либо королевский палач за соучастие в государственной измене, либо наёмный убийца графа Рейса в тёмном переулке. У тебя один выбор, Себастьян. И это не выбор между жизнью и смертью. Это выбор между казнью предателя и шансом для раскаявшегося свидетеля.

Она сделала шаг вперёд, и теперь он видел не разгневанную невестку, а силу, подобную силе его брата — холодную, неумолимую, но дающую последнюю соломинку.

— Я предлагаю тебе сделку. Ты пойдёшь с нами к королю. Ты расскажешь всё. Как Рейс вербовал тебя, какие обещания давал, как ты передал информацию об охотничьем домике, как знал о плане похищения. Ты отдашь все доказательства, что у тебя есть. Ты станешь главным свидетелем обвинения против графа Рейса.

— Доминик убьёт меня, — прошептал он в ужасе.

— Доминик, — сказала Эвелина, и в её голосе впервые прозвучала неподдельная, почти материнская твёрдость, — никогда не поднимет руку на брата, даже такого, как ты. Его честь не позволит. Но королевский суд — другое дело. Твоё единственное спасение — это покровительство короны. Только король может дать тебе защиту и, возможно, сохранить тебе жизнь. В обмен на твоё полное и правдивое свидетельство.

Она видела, как в его глазах идёт борьба. Страх перед братом, глубоко укоренённый с детства, боролся с животным инстинктом самосохранения. И инстинкт победил.

— А… а что будет со мной потом? — спросил он, и в его голосе появилась жалкая, рабская надежда.

— Это будет решать король. Но я буду ходатайствовать о ссылке, а не о виселице. Возможно, ты уедешь за море. Начнёшь с чистого листа. Это больше, чем ты заслуживаешь. И больше, чем Рейс предложит тебе. Решай. Сейчас.

Он медленно, будто каждое движение причиняло боль, полез за пазуху. Его дрожащие пальцы нащупали что-то и извлекли сложенный в восьмушку, грязный лист бумаги. Он протянул его Эвелине.

— Вот… Расписка. Его рука. Обещает оплатить все мои долги «за оказанные услуги по урегулированию семейных дел». Без даты. Но… я помню день. Это было за неделю до похищения.

Эвелина взяла бумагу. Почерк был знакомым — тот же, что фигурировал в финансовых отчётах лорда Хэтфилда. Подпись Рейса. Последнее, третье звено. Прямая связь между заговорщиком и предателем.

Она посмотрела на сломленного человека в грязной карете.

— Ты сделал правильный выбор. Теперь тебя будут охранять. Ты будешь трезветь и готовить свой рассказ. Каждое слово. Каждую деталь. Если ты попытаешься сбежать или солгать… — она не стала договаривать. Угроза и так витала в воздухе.

Она вышла из сарая на холодный, серый рассвет. В её руках были теперь все три части пазла: живой фальсификатор с вещественными доказательствами, финансовая нить, ведущая прямо к Рейсу, и предатель-свидетель, готовый к покаянию. Цепочка улик была замкнута. Она была прочной, как стальная смычка.

Вернувшись в свой кабинет, она села за стол. Предрассветный свет заливал комнату бледным, безжизненным сиянием. Она разложила перед собой всё: оттиск фальшивой печати, образцы бумаги, финансовую выписку лорда Хэтфилда, расписку Рейса. Она взяла перо и чистый лист.

«Лорду Алджернону Хэтфилду.

Пора. У меня есть всё. Прошу Вас немедленно ходатайствовать о личной аудиенции у Его Величества. Дело требует высочайшего и безотлагательного рассмотрения. Я готова представить неоспоримые доказательства лживости обвинений против герцога Блэквуда и указать на истинного виновника. Время истекает. Эвелина Блэквуд».

Она запечатала письмо своей личной печатью — не герцогской, а той, что была у неё до замужества. Печатью леди Эвелины Уинфилд. Но подписалась она как герцогиня. По праву. По праву борьбы, которую она выиграла в тени, пока мир думал, что она сломлена.

Она подошла к окну. Где-то там, за туманным горизонтом, высились мрачные башни Тауэра. Она смотрела в их сторону, и её губы сложились в беззвучные слова: «Я иду. Я почти у цели».

Герцогиня по праву характера и дела была готова. Готова штурмовать не просто тронный зал, а самую неприступную крепость на свете — крепость лжи, высокомерия и коррупции. У неё в руках было оружие. Правда. И она не боялась больше ничего.

Путь во дворец в этот раз был иным. Не было помпезной кареты с гербом, не было свиты, не было почтительного шепота швейцаров и льстивых поклонов слуг. Эвелина ехала в простом, наёмном экипаже тёмного цвета, который сливался с грязью лондонских улиц. Лишь лорд Хэтфилд, сидевший напротив, своим присутствием придавал этой поездке видимость законности и протекции. Но даже он, обычно невозмутимый, нервно постукивал тростью о деревянный пол, его взгляд был прикован к промокающему под мелким дождём окну.

Эвелина не смотрела на город. Она смотрела внутрь себя, повторяя про себя каждый довод, каждый факт, каждое имя. Она не позволяла страху или сомнениям проникнуть в ту цитадель холодной решимости, которую возвела в своей душе за эти дни. На коленях у неё лежала простая кожаная папка. В ней не было драгоценных камней или тиснёного золота. В ней лежала судьба её мужа. И её собственная.

Платье, которое она надела, было глубокого тёмно-синего цвета, оттенка ночного неба перед грозой. Ни вышивки, ни кружев, ни блеска. Высокий воротник, длинные узкие рукава, строгий крой, подчёркивавший худобу её фигуры. Это был цвет верности, цвет моря, которое не меняется ни в бурю, ни в штиль. И цвет траура по украденной жизни, по неделям ужаса и несправедливости. Её волосы были убраны в гладкий, тугой узел, лицо — бледно и совершенно лишено румянца. Она была похожа не на светскую даму, явившуюся на аудиенцию, а на обвинителя, готового предстать перед высшим судом.

Экипаж остановился не у парадного подъезда, а у маленькой, неприметной калитки в стене дворцового сада, известной лишь посвящённым. Лорд Хэтфилд вышел первым, огляделся и кивнул ей. Они прошли по узкой, выложенной булыжником дорожке, мимо голых, мокрых от дождя кустов, к чёрной дубовой двери, охраняемаяу двумя гвардейцами в плащах. Хэтфилд что-то тихо сказал старшему, показав пергамент с королевской печатью. Дверь открылась беззвучно, впуская их в полумрак низкого сводчатого коридора.