Битва герцогини Блэквуд началась.

Тишина, царившая в особняке после ночного совета, была обманчива. Она не была тишиной покоя или бездействия. Это была напряжённая, густая тишина охоты, когда все существа затаились, выжидая, прислушиваясь к малейшему шороху. Внешне дом на Беркли-сквер казался мёртвым: шторы опущены, редкие слуги перемещались призрачными тенями, комиссары завершили первичную опись и удалились, оставив лишь двух сонных стражников у парадного входа для видимости порядка. Но в его глубинах, как в подземных водах, кипела невидимая работа.

Прошло три дня. Три дня лихорадочного ожидания, когда каждый стук в дверь, каждый шёпот в коридоре заставлял сердце Эвелины сжиматься. Она почти не спала, проводя ночи над досье и дневником Доминика, выстраивая в уме картину заговора, изучая каждую фамилию, каждую цифру, каждый намёк. Пища, которую приносила ей миссис Браун, оставалась нетронутой. Она существовала на чистой воле и холодном чае, её силы питала лишь одна мысль: он там, в каменном мешке Тауэра, в сырости и темноте, и каждое мгновение его страдания — на её совести.

На рассвете четвёртого дня тишина была нарушена.

В её покои, без стука, вошёл Джек. Его одежда была в глине и пыли, лицо осунулось от усталости, но глаза горели лихорадочным возбуждением. Он был не один. За ним, робко переступая с ноги на ногу, шёл высокий, худой парень с лицом пахаря и умными, испуганными глазами — его брат Томас, извозчик из Олдриджа.

— Ваша светлость, — выдохнул Джек, едва переводя дух. — Нашли. Старика Кларка. Живого.

Эвелина встала так резко, что отодвинула тяжёлый стул.

— Где? Говорите.

— На старой мельнице, на реке Стор, в пяти милях от Олдриджа, — быстро заговорил Томас, снимая потрёпанную фуражку и мяв её в руках. — Место заброшенное, все обходят стороной — говорят, привидения. Но мой знакомый, который возит зерно на ту сторону реки, видел дымок из трубы пару недель назад. Подумал — бродяги. А потом, когда Джек стал спрашивать про гравировщика, вспомнил: лет десять назад там жил старик, который делал печати для поместья. Симеон, кажется. Мы с ребятами нагрянули на рассвете.

Он замолча, переглянувшись с братом. Джек кивнул ему продолжить.

— Он там, ваша светлость. Сидит, как мышь в западне. Полуживой от страха. И не от нас. Он боится тех, кто его туда посадил. Когда мы вошли… он думал, мы от них. Упал на колени, стал кричать, что всё отдаст, только чтобы не трогать внучку.

Эвелина почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Внучка? У него там была девочка?

— Да, маленькая, лет шести, — подтвердил Джек, и его лицо исказилось от гнева. — Тощая, испуганная. Старик её прятал на чердаке. Видно, её и держали в заложниках, чтобы он работал. Когда он понял, что мы местные, не стражники и не бандиты Рейса… он сломался. Совсем. Выложил всё.

Томас полез за пазуху и вытащил свёрток, тщательно завёрнутый в промасленную ткань. Он развернул его на столе с благоговейной осторожностью. Там лежали несколько листов бумаги разного качества, испещрённых каракулями, пробами подписей, оттисками печатей. И среди них — чистый, аккуратный лист с гербом Блэквудов и размашистой подписью «Доминик Блэквуд, герцог Олдридж». Подпись была искусной, но для глаза, знавшего настоящий почерк Доминика, в ней чувствовалась чужая, старательная рука.

— Вот черновики, — прошептал Томас. — А это — образец бумаги, который ему дали. Говорит, привезли из-за границы, особенная, с водяными знаками, которую почти не достать в Англии. И… вот это.

Он положил сверху маленький, аккуратно вырезанный кусочек кожи — матрицу печати. Орёл с мечом, но при внимательном рассмотрении видно, что кончик пера на крыле был чуть короче, а венок вокруг щита имел не семь, а восемь листочков. Идеальная копия для беглого взгляда, но фатальная ошибка для эксперта.

— Он говорит, что делал это по принуждению, — сказал Джек. — Его загнали в долги, потом пригрозили внучкой. Работу заказывал не сам граф, а его человек, тот самый Стердж, который потом пропал. Кларк всё запомнил: даты, что именно он подделывал, даже разговор подслушал, как Стердж хвастался, что «лорд наконец прижмёт этого гордеца Блэквуда». Он готов рассказать всё. Только просит защиты для девочки. Мы её увезли, спрятали у нашей тётки в деревне. Никто не найдёт.

Эвелина взяла в руки матрицу. Холодный металл отдавал тяжестью правды. Первое звено. Неопровержимое. Человек, бумага, улика. Она закрыла глаза, чувствуя, как волна облегчения смешивается с новой волной ярости. Они использовали ребёнка. Они сломали старого мастера, чтобы уничтожить её мужа.

— Вы оба совершили подвиг, — тихо сказала она, глядя на братьев. — Я этого никогда не забуду. Скажите Кларку, что его внучка в безопасности. И что он получит королевское помилование и возможность начать жизнь заново, если поможет нам. Джек, останьтесь с ним. Не отпускайте его из виду. Он наш ключевой свидетель.

Едва они вышли, как в дверь постучала миссис Браун. Её лицо было каменным, но в уголках глаз танцевали жёсткие огоньки удовлетворения.

— Ваша светлость. Лорд Хэтфилд прислал весточку. Через племянника, который служит клерком в канцелярии. — Она протянула сложенный вчетверо листок. — Банкир ван Дейк. Он действительно приезжал. И у него были не просто встречи с Рейсом. Были переводы. Крупные суммы через подставные фирмы в Антверпене. Часть денег ушла на… приобретение долговых расписок одного Симеона Кларка. А другая часть, всего две недели назад, была переведена на счёт некоего майора в отставке, который внезапно стал обладателем имения, соседнего с землями Рейса. Майор этот — старый армейский товарищ графа. И, по слухам, командир тех самых «частных охранников», что окружали охотничий домик в Нортвуде.

Цепь смыкалась. Финансы. Деньги, которые связывали фальсификатора, наёмников для похищения и самого графа. Это было второе звено — мотив и система. Не голословные обвинения, а холодная, неумолимая бухгалтерия предательства.

— А Себастьян? — спросила Эвелина, почти не надеясь.

Миссис Браун усмехнулась, коротко и беззвучно.

— И его нашли. В «Красном льве». Не совсем в том состоянии, чтобы давать показания, но… жив. Пьян в стельку, оборван, боится собственной тени. Хозяин таверны держал его в задней комнате, как зверя в клетке, пока не рассчитается с долгами за выпивку. Наши люди его выкупили. За бутылку джина и обещание, что больше к нему не придут «серьёзные господа» с узкими глазами.

— Где он сейчас?

— В каретном сарае, в старой карете. Под присмотром. Он… он не в себе, ваша светлость.

Эвелина не раздумывала. Она набросила на плечи тёмный плащ с капюшоном и вышла за миссис Браун. Они прошли через потайной ход в стене кладовой, миновали запущенный огород и вошли в полуразрушенный сарай, где когда-то хранились экипажи. Воздух был густ от запаха прелой соломы, пыли и затхлости. В глубине, в корпусе старой, лишённой колёс кареты, сидел человек.

Себастьян Блэквуд был почти неузнаваем. Изящный, циничный денди, чьи шутки разили как кинжалы, превратился в жалкую, трясущуюся развалину. Его дорогое когда-то платье было в пятнах и разорвано на локте, кружева на манжетах оборваны. Он сидел, сгорбившись, обхватив голову руками, и монотонно раскачивался. Рядом валялась пустая бутылка. Услышав шаги, он вздрогнул и съёжился ещё больше, забормотал что-то невнятное: «Нет, пожалуйста, больше нет… я всё отдал…»

— Себастьян, — сказала Эвелина твёрдо, без тени сострадания.

Он медленно поднял голову. Его когда-то красивое лицо было одутловато, глаза мутны и полны животного страха. Он смотрел на неё, не понимая сначала, кто она. Потом узнал, и в его взгляде мелькнула дикая, иррациональная надежда, мгновенно сменившаяся новым страхом.

— Ты… ты пришла за мной? Он… он прислал тебя? — он затрясся. — Скажи ему, что я не хотел! Клянусь, я не хотел! Они сказали, что просто напугают… а потом… о, Боже, Эвелина…