Его глаза открылись.

Не медленно, не сонно. Они вспыхнули, словно внутри черепа сработала сигнальная ракета. И всё его лицо преобразилось. Это было почти физическое действие, будто невидимая рука натянула на измождённые черты безупречную, гладкую маску. Тени под глазами не исчезли, но стали просто тенями. Морщины у рта превратились в нейтральные линии. Взгляд, секунду назад пустой и обращённый внутрь себя, стал острым, сфокусированным, непроницаемым. Он выпрямился в кресле одним плавным, собранным движением, и его осанка вновь обрела железную выправку.

Вся метаморфоза заняла меньше трёх секунд. Усталость не была смыта — она была запрятана. Заброшена в самый дальний, самый охраняемый угол его существа.

— Герцогиня? — его голос прозвучал в гробовой тишине кабинета негромко, но с такой резкой, ледяной чёткостью, что Эвелина вздрогнула. — Вам чего-либо нужно?

В этих словах не было гнева. Не было даже раздражения. Было холодное, отстранённое любопытство сторожа, застигшего нарушителя на запретной территории. Он не спрашивал, что она здесь делает. Он спрашивал, чего ей от него нужно. Он мгновенно выстроил стену, восстановил дистанцию, вернул их в рамки их странного, договорного сосуществования: хозяин и временная гостья, соблюдающая границы.

Эвелина почувствовала, как кровь бросается ей в лицо от смущения и внезапного стыда. Она вторглась. Увидела то, что видеть не должна была.

— Я… прошу прощения, — её собственный голос прозвучал сипло и неестественно громко. — Я не могла уснуть. Искала книгу в библиотеке и… увидела свет. Мне показалось, что, возможно… что что-то не так.

Она бормотала, чувствуя себя глупо. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по её фигуре — по ночной рубашке, наскоро накинутому пледу, босым ногам. Он ничего не сказал, лишь слегка кивнул, как бы принимая к сведению её объяснение. Но в этом кивке не было понимания. Было лишь формальное признание факта её присутствия.

— Всё в порядке, — произнёс он, и его тон был окончательным. Он уже отвернулся, его рука потянулась к ближайшей папке, простой, деловой жест, отрезающий разговор. — Не беспокойтесь. Спокойной ночи.

Он снова был герцогом Блэквудом. Неприступным, самодостаточным, закрытым. Но теперь-то она видела. Видела мгновение до того, как маска опустилась. Видела трещину.

— Спокойной ночи, — прошептала она в ответ и, не помня как, отступила, позволив тяжёлой двери бесшумно закрыться перед ней.

Она стояла в тёмной библиотеке, прижавшись спиной к резным книжным шкафам, слушая, как бешено колотится её сердце. Но теперь это было не только от испуга. Это было от потрясения открытием.

Его холод, его отстранённость, его прозвище «Лорд Без Сердца» — всё это была не натура. Это была броня. Искусно выкованная, безупречно подогнанная, но броня. За ней скрывался не монстр, а человек, измождённый до предела, несущий какую-то страшную, невысказанную тяжесть.

И это знание меняло всё. Страх, который она испытывала перед ним — холодный, почтительный, животный страх перед силой и недоступностью, — начал таять. На его месте возникало что-то новое, неуверенное и трепетное. Не любовь. Пока нет. Но сочувствие. Любопытство, лишённое прежней опаски. Понимание, что они оба, каждый по-своему, являются пленниками в этих каменных стенах.

Первая трещина в гранитном фасаде была обнаружена. Она была тонкой, почти невидимой. Но она существовала. И теперь Эвелина знала, что ледяная стена между ними не монолитна. В ней есть слабое место. И это знание было одновременно пугающим и дарующим странную, горькую надежду. Она ушла в свои покои, но образ усталого мужчины с закрытыми глазами в свете одинокой лампы горел в её памяти ярче любого кошмара. Игра изменилась. Теперь она видела не просто противника, а сложную, повреждённую душу. И это делало все их будущие ходы бесконечно более опасными и значимыми.

Тишина в Олдридже была особого рода. Это была не просто отсутствие звука, а плотная, устоявшаяся субстанция, впитавшая в себя скрип вековых балок, шелест пепла в каминах и мерное тиканье часов в холле. Эту тишину нарушали только привычные звуки: отдалённый лязг ведра в конюшне, приглушённые шаги слуг, завывание ветра в печных трубах. И вот, в один из таких серых, безветренных дней, тишину разорвали.

Сначала с дорожного поста у въезда в парк донёсся отдалённый, тревожный звук рожка — не обычный сигнал, а что-то залихватское, почти плясовое. Затем — быстрый, нервный топот копыт, не похожий на тяжёлый шаг рабочих лошадей или размеренную рысь герцогского выезда. Это был бег, почти галоп.

Эвелина, занимавшаяся в своей гостиной перепиской, подняла голову от письма. Что-то было не так. Она подошла к окну.

По главной аллее к замку, поднимая тучи колючего снега и мелкого щебня, неслась лёгкая, ярко-жёлтая коляска, запряжённая парой пышно украшенных гнедых. На облучке, лихо заломив набок шляпу, сидел кучер в ливрее не герцогских, а каких-то незнакомых, кричаще-алых цветов. А из открытого окна экипажа доносился смех — звонкий, беззаботный, полный жизни, столь чуждый мрачным стенам Олдриджа, что казался кощунством.

Коляска с визгом тормозов и фейерверком снега из-под колёс остановилась у самого парадного подъезда. Дверца распахнулась, прежде чем подбежавшие слуги успели к ней прикоснуться, и на освещённое зимним солнцем крыльцо выпрыгнул мужчина.

Это был не Доминик. Это была его полная противоположность.

Лорд Себастьян Блэквуд был чуть ниже брата, но строен и гибок. Его светлые, почти соломенные волосы были завиты в модные локоны, лицо — жизнерадостное, с насмешливыми голубыми глазами и постоянной, чуть кривой улыбкой. Он был одет по последней лондонской моде: узкий лазурный сюртук, жилет с вышивкой, невероятно высокий галстук. В руке он сжимал резную трость с золотым набалдашником, которым тут же весело постучал по ступеням.

— Ну что, старый склеп! — воскликнул он, и его голос, звонкий и насмешливый, разнёсся по внутреннему двору. — Принимаешь гостей? Или призраки опять все лучшие комнаты заняли?

Слуги замерли в столбняке. Дворецкий Кендалл, обычно невозмутимый, выглядел так, будто увидел, как по стенам ползают ярко-розовые слизни.

В этот момент в дверях появился герцог. Он вышел, не торопясь, и остановился на верхней ступени. Его тёмная фигура в строгом сером сюртуке казалась вырезанной из того же камня, что и замок. Его лицо было бесстрастным.

— Себастьян, — произнёс Доминик. Его голос был ровным, но в нём не было ни капли тепла. Это было констатацией факта, как констатировали бы появление внезапного, но не смертельного ненастья.

— Брат! Дорогой братец! — Себастьян взбежал по ступеням, широко улыбаясь, и сделал преувеличенно почтительный поклон. — Не смог больше выносить тоски лондонских салонов без твоего светлого лика! Решил навестить. Освежиться этим чудным… э-э-э… целебным воздухом.

Он обвел взглядом мрачные стены и небо, затянутое свинцовыми тучами, и его улыбка стала ещё шире, явно пародируя восторг.

— Твоя забота тронула бы меня, если бы я верил в её искренность хоть на грош, — холодно парировал Доминик. — Багаж, как я вижу, ты привёз на месяц. Надеюсь, ты предупредил свою парижскую портниху о длительной командировке?

— Ах, брось, Доминик, всегда такой серьёзный! — Себастьян махнул рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи. Его взгляд скользнул за спину брата и остановился на Эвелине, которая, не в силах сдержать любопытство, вышла на порог. Его глаза вспыхнули неподдельным, жадным интересом.

— О-хо-хо! А это что за прелесть скрывалась в наших северных дебрях? — Он ловко, почти танцуя, обошёл брата и очутился перед Эвелиной, совершая изящный, театральный реверанс. — Лорд Себастьян Блэквуд, к вашим услугам, очаровательная незнакомка. Вы, должно быть, та самая фея, что, по слухам, смогла растопить лёд в этом царстве Снежного Короля?