Она не могла вернуться в постель. Ей нужно было движение, занятие, хоть какая-то смена декораций. И тогда ей пришла мысль — библиотека. Там были книги. Слова. Другие миры, другие истории, которые могли бы на пару часов унести её прочь от Олдриджа, от кашля в деревне, от ледяного молчания её мужа.

Решимость придала ей сил. Она осторожно отворила дверь в коридор. За её пределами царила абсолютная, гробовая тишина. Даже скрип половиц под её босыми ногами казался кощунственно громким. Длинный коридор, освещённый лишь её свечой, превращался в туннель, уходящий в никуда. Тени плясали на стенах, принимая причудливые, пугающие очертания — то всадника, то склонившейся женской фигуры. Она шла быстро, почти бежала, чувствуя, как холодный камень обжигает подошвы ног.

Спуск по главной лестнице был испытанием. Гигантские витражи, днём пропускавшие скупой северный свет, теперь были чёрными, слепыми глазами, в которых отражалось её жалкое, дрожащее пламя. Она чувствовала на себе взгляд этих окон, взгляд портретов Блэквудов, мимо которых она пробегала, не поднимая глаз. Казалось, сам замок наблюдает за её ночным бдрствованием, неодобрительно и молчаливо.

Наконец, она достигла массивных дубовых дверей библиотеки. Рука на бронзовой ручке была ледяной. Она надавила. Дверь поддалась с глухим, но мягким стоном, словно нехотя впуская нарушителя покоя.

Воздух внутри был другим. Не просто холодным, а прохладным, сухим, насыщенным запахом старинной бумаги, кожи и благородной пыли. Это был запах знаний, запах времени, остановившегося на полках. Её свеча выхватывала из мрака бесконечные ряды переплётов, золотые тиснения на корешках, громадный глобус в углу. Тишина здесь была иной — не давящей, а сосредоточенной, почти благоговейной.

Она сделала несколько шагов вглубь, подняв подсвечник, чтобы осмотреться. Книги тянулись до самого потолка. Нужно было что-то лёгкое, что-то очень далёкое от реальности. Может, путешествия? Или старые французские романы? Она двинулась вдоль стеллажей, ища знакомые названия. И в этот момент, обогнув один из высоких шкафов, она увидела это.

Тонкую, яркую полоску света.

Она пробивалась из-под двери в дальнем конце библиотеки — двери, ведущей в его кабинет.

Эвелина замерла, словно вкопанная. Глубокой ночью. В этом спящем замке. Свет в кабинете герцога. Это нарушало все негласные правила, весь строгий распорядок, который был законом в Олдридже. Сердце её забилось чаще, уже не от страха перед темнотой, а от внезапного, жгучего любопытства, смешанного с тревогой. Что он там делает? Не спит? Работает? Или…?

Она простояла так, не зная, что делать, целую вечность. Вернуться в свою ледяную спальню к кошмарам она уже не могла. Пройти мимо, сделав вид, что не заметила, — казалось трусостью. И прежде чем разум успел остановить её, ноги сами понесли её вперёд, к этой щели света, сулящей хоть какое-то, пусть и опасное, проникновение в тайну человека, который был её мужем и величайшей загадкой в её жизни.

Эта золотая нить на тёмном дубовом полу казалась аномалией в царстве всеобщего сна. Она не просто освещала три доски паркета — она резала саму реальность ночного Олдриджа пополам. С одной стороны — поглощающая, безразличная тьма, в которой затерялась она сама. С другой — свет, означающий жизнь, бодрствование, тайну.

Любопытство, возникшее мгновенно, было острым, как игла. Но за ним тут же поднялась волна тревоги. Что-то было не так. Этот свет нарушал незыблемый ритм замка, тот самый распорядок, который был святее любых церковных канонов. Его светлость вставал на рассвете и гасил свечи в кабинете ровно в одиннадцать. Это был закон. А сейчас… Эвелина мысленно прикинула — должно быть, три, если не четыре часа ночи.

Мысли метались. Может, он забыл? Невозможно. Доминик Блэквуд ничего не забывал. Может, случилось что-то? Дурная весть из Лондона? Проблемы с имением? Её сердце ёкнуло — вдруг это что-то связано с её поездками в деревню? С Грейсоном? Страх за детей и её хрупкое начинание на миг затмил всё.

Но любопытство оказалось сильнее. Оно подпитывалось не только тревогой, но и тем мимолётным видением усталости, которое она поймала в его глазах за ужином, и его двусмысленными словами о «болотах». Она увидела трещину однажды — и теперь жаждала увидеть, что скрывается за ней.

Она прижала ладонь к холодному, резному дереву двери, чувствуя под пальцами сложный узор фамильного герба — того самого вздыбленного грифона. Дверь была тяжёлой, массивной, созданной, чтобы охранять покой и секреты. Она прислушалась. Ни звука. Ни шороха бумаг, ни шагов. Только тиканье маятника гигантских часов в холле да собственное громкое дыхание.

Осторожно, сдерживая дрожь в пальцах, она нажала на бронзовую ручку. Механизм сработал бесшумно — он был безупречно смазан. Дверь не была заперта. Она подалась внутрь, всего на пару дюймов, без единого скрипа.

И теперь щель была не в полу, а перед её глазами. Узкая, но достаточная, чтобы заглянуть внутрь.

Сначала она увидела только часть комнаты. Свет исходил не от люстры, а от одной-единственной лампы с зелёным абажуром, стоящей на краю гигантского стола из чёрного дерева. Он выхватывал из мрака лишь островок порядка: стопки бумаг, бронзовую чернильницу, изящный нож для вскрытия писем.

И его руку.

Она лежала на столе рядом с лампой, пальцы слегка согнуты, будто только что выпустили тяжёлое перо. Рука была не в белой перчатке, а обнажённая, с чёткими сухожилиями и тонким шрамом поперёк костяшек. Она выглядела усталой. По-человечески усталой.

Сердце Эвелины заколотилось так, что, казалось, его стук слышен во всём замке. Она медленно, миллиметр за миллиметром, отодвинула дверь ещё чуть шире, рискуя быть обнаруженной с каждой секундой.

И тогда её взгляд упала на него.

Он сидел не в своем кресле, а откинувшись на спинку, отодвинувшись от стола. Голова была запрокинута, глаза закрыты. Но он не спал. По напряжённым мышцам его лица, по плотно сжатым губам было видно — он бодрствовал, уйдя вглубь себя.

И его лицо… Оно было лишено привычной ледяной маски. Тени от лампы ложились в глубокие впадины под скулами, подчёркивая синеву под глазами — не от одной бессонной ночи, а от многих. Морщины у рта, обычно незаметные, теперь прорезали кожу резкими, усталыми складками. Волосы, всегда безупречно гладкие, сейчас были всклокочены, как будто он много раз проводил по ним рукой. Он сбросил сюртук и жилет — они висели на спинке соседнего стула. На нём был только белый, слегка помятый воротничок рубашки, расстёгнутый на две пуговицы у горла.

Это был не «Лорд Без Сердца». Это был человек. Измученный, несущий на своих плечах груз, который Эвелина не могла даже вообразить. В этой тишине, в этом одиночестве ночи, его защита рухнула, обнажив неприкрытую усталость, граничащую с изнеможением. Он не просто работал. Он нёс свою ношу. И, судя по всему, она была невыносимо тяжела.

Эвелина застыла на пороге, затаив дыхание, чувствуя себя одновременно шпионом и невольным свидетелем чего-то глубоко личного, чего-то, что он никогда бы не показал при свете дня.

Он сидел, откинувшись в кресле, погружённый в тишину, которая была громче любого шума. Лампа отбрасывала жёсткие тени, высекая на его лице рельеф глубокой, нечеловеческой усталости. Казалось, все маски, все доспехи светского льва и беспощадного аристократа растаяли в этом ночном одиночестве, оставив голую, изможденную душу, придавленную невидимым грузом. Он даже не слышал, как тяжёлая дверь с бесшумно смазанными петлями подалась на дюйм, а затем ещё на один.

Эвелина замерла на пороге, затаив дыхание. Её собственные кошмары, бессонница, страх — всё это померкло перед этим безмолвным зрелищем чужой, неподъемной тяжести. Она видела не герцога. Она видела Доминика. Человека, сломленного чем-то, что было спрятано за высокими стенами Олдриджа и ледяными взглядами.

Именно в этот миг её неуклюжий жест — неловкий шаг вперёд, лёгкий скрип половицы под босой ногой — нарушил хрупкое равновесие.