В них горел интерес.

Не тот поверхностный, любопытный взгляд, который она ловила на себе раньше. А глубокий, пронизывающий, живой интерес. Интерес стратега, обнаружившего в тылу не обузу, а неожиданно мощный, хорошо укреплённый форпост. Интерес человека, который только что увидел, как его тихая, купленная жена не просто отбила атаку, но сделала это с таким мастерством, хладнокровием и верностью флагу, что это меняло всю расстановку сил. Он видел в ней больше, чем партнёра по сделке. Он видел союзника. Неожиданного, непредсказуемого, но потенциально очень ценного.

Их взгляды встретились всего на мгновение. Ничего не было сказано. Ничего не могло быть сказано при всех. Но в этом молчаливом контакте что-то переломилось, сдвинулось с мёртвой точки. Ледяная стена между ними не рухнула — она была слишком массивна. Но в ней появилась первая, едва заметная трещина. Сквозь неё теперь был виден не просто объект договора, а человек. Сильный, умный, опасный в своей правильности человек.

Эвелина первой отвела глаза, с лёгким кивком обратившись к соседу, как будто только что произнесла нечто о погоде. Беседа за столом, сначала робкая и сбивчивая, постепенно возобновилась, но тон её изменился. К Эвелине теперь обращались с новым, подчёркнутым уважением. Леди Фаншо упорно молчала, уставившись в свою тарелку.

Проверка, устроенная светом и завистью, была пройдена. Не спасением и бегством, а достойной обороной и переходом в контратаку. И в суровых, консервативных стенах Олдриджа родилась новая легенда: не о падшей женщине, а о герцогине с характером из стали, способной постоять за себя и за честь своего мужа. А сам Лорд Без Сердца получил пищу для долгих, холодных размышлений в своей северной башне. Его расчётливая сделка обернулась чем-то гораздо более сложным. И, возможно, гораздо более интересным.

Зима в Олдридже окончательно вступила в свои права, запечатав замок и деревню в молчаливую, ледяную изоляцию. Именно в эти дни, когда внешний мир почти исчез, герцог, за завтраком, положил перед Эвелиной толстый фолиант в потёртом кожаном переплёте.

— Управляющий имением, мистер Грейсон, предоставляет ежеквартальные отчёты, — произнёс он, его голос был ровным, как поверхность замёрзшего озера. — С учётом вашего… интереса к хозяйственным вопросам, полагаю, вам будет полезно с ними ознакомиться. Составьте для себя краткую выжимку. Мне интересно ваше мнение.

Это не было просьбой. Это была очередная проверка, более сложная, чем счёты лондонского дома. Он вводил её в святая святых — в финансовый пульс своих владений. Эвелина почувствовала одновременно волнение и тяжесть ответственности. Она кивнула, принимая тяжёлую книгу.

Кабинет в её покоях, с видом на белое, безжизненное поле, стал её штабом. Она разложила перед собой не только главную книгу, но и пачки приходно-расходных ордеров, ведомости на жалованье, квитанции от поставщиков. Работа поглотила её с головой.

И первое, что её поразило, — это безупречность. Цифры были выведены каллиграфическим, неспешным почерком, каждая страница сбалансирована до последнего пенни. Доходы от овечьей шерсти, продажи леса, арендной платы — стабильны и даже показывали здоровый рост. Расходы — минимальны, выверены до скупости: жалованье служащим, закупка кормов, ремонт инструмента, налоги. Ни одной лишней траты, ни одного намёка на расточительность или ошибку. Это была картина фантастической, почти машинной эффективности. Мистер Грейсон, судя по бумагам, был гением управления.

Но Эвелина научилась в Лондоне смотреть не только на итоговые суммы, а на тенденции. Она попросила Лоуренса принести книги за предыдущие пять лет. И погрузилась в сравнение.

Часы пролетали незаметно. Она выписывала цифры в отдельную тетрадь, строя графики мысленно. И вот, на третий день, её взгляд, острый и подозрительный, уловил аномалию. Это было в разделе «Хозяйственные закупки для персонала и жителей деревни».

Примерно четыре года назад, в отчете за второй квартал, произошёл резкий, почти вертикальный обвал расходов по одной статье. Раньше здесь регулярно фигурировали суммы на закупку хины, опиума для лекарств, бренди «для медицинских нужд», тёплых одеял, детской муки. И вдруг — почти ноль. Скупые записи: «соль, мыло хозяйственное». Будто все в деревне разом перестали болеть и мёрзнуть.

Эвелина отыскала приказ о назначении. Да, всё совпадало. Мистер Эдгар Грейсон был нанят на должность управляющего Олдриджем как раз весной того года. Его первым квартальным отчётом и был тот, где началось это «оздоровление».

Тревога, холодная и отчётливая, скользнула по её спине. Такая идеальная экономия не могла быть естественной. Она означала одно: либо нужды деревни игнорировались, либо… их перестали учитывать.

Когда герцог в следующий раз спросил о её прогрессе, она была готова. Она показала ему свои аккуратные таблицы, продемонстрировала понимание общей картины, похвалила эффективность ведения дел. Он слушал, кивая, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах читалось одобрение — редкое и тем более ценное.

— Вы схватываете быстро, — заключил он. — Вижу, цифры для вас — не тайна.

Эвелина собралась с духом. Это был момент истины.

— Всё действительно впечатляет. Однако, изучая динамику, я заметила один curious… любопытный момент, — она осторожно выбрала слово, открыв свою тетрадь на нужной странице. — В расходах на нужды деревни, примерно с момента прихода мистера Грейсона, произошло резкое сокращение. Практически исчезли статьи на лекарства, детское питание. Не могу не спросить… всё ли благополучно в деревне? Возможно, это следствие какой-то вашей реформы?

Она смотрела на него, надеясь увидеть понимание, готовность объяснить. Но его лицо застыло. Тот самый, знакомый ледяной щит опустился мгновенно. Он взглянул на цифры, которые она показала, и отвёл глаза, как будто они были чем-то неприличным.

— Их нужды учтены, — произнёс он отстранённо, его голос потерял всякую теплоту. — Мистер Грейсон оптимизировал расходы. Деревня не входит в сферу ваших непосредственных обязанностей, герцогиня. Вам следует сосредоточиться на общих показателях имения.

Это был не ответ. Это был запрет. Чёткий, недвусмысленный. Он видел ту же аномалию, что и она, и не желал её обсуждать. Более того, он указывал ей на её место: изучай красивые, обезличенные цифры, не копайся в грязной реальности, которую они скрывают.

— Я поняла, — тихо сказала Эвелина, закрывая тетрадь. Внутри всё кипело от возмущения и нового, острого беспокойства. Его реакция была красноречивее любых записей в книгах. Безупречные книги лгали. А хозяин, похоже, предпочитал этому вранью верить. Или делал вид, что верит.

Он дал ей доступ к информации, но тут же очертил границу, за которую нельзя было переступать. Деревня была табу. Но теперь, зная то, что она знала, Эвелина не могла просто закрыть книгу и забыть. Беспокойство укоренилось в ней, превратившись в тихую, но настойчивую решимость. Если он не даст ей ответов, она найдёт их сама.

Неделю спустя после того разговора Эвелина, всё ещё не находя покоя, решилась на действие. Предлог нашёлся сам собой — «желание осмотреть зимние владения и подышать воздухом». Герцог, погружённый в какие-то свои бумаги, лишь кивнул, не глядя, словно её прогулки его действительно не касались.

Но она позаботилась о провожатом. Через Лоуренса она выяснила, что один из старых кучеров в замке, Сэмюэль, лет двадцать назад служил её отцу, графу Уинфилду, во время его редких визитов на север. Старик, седой как лунь, с руками, искорёженными работой, но с ясными, честными глазами.

— Сэм, — обратилась она к нему, когда он помогал ей в простые, тёплые сани, — я хочу увидеть не только парк. Я хочу увидеть деревню. Настоящую.

Старик взглянул на нежи поверх очков, в его взгляде мелькнуло понимание и тень тревоги.