— Деревня нынче не парадная, ваша светлость. Суровая.

— Тем более, — твёрдо сказала Эвелина. — Поедем.

Дорога вилась от замка вниз, в долину, быстро теряясь среди голых, скрюченных от ветра деревьев. Идиллии не было с первой же минуты. Вместо аккуратных коттеджей с дымящимися трубами перед ней предстало скопление низких, приземистых строений из тёмного камня и прогнившего дерева. Крыши многих были покрыты не черепицей, а дерном и хворостом, кое-где зияли прорехи, залатанные рваным холстом. Дворы были пусты, если не считать тощих, взъерошенных кур, отчаянно копавшихся в мёрзлой земле.

Воздух, морозный и чистый у замка, здесь стоял тяжёлый, с примесью дыма сырых дров, нечистот и чего-то кислого — бедности и болезней.

Сэм остановил сани на краю деревни, у колодца с обледеневшим срубом. Эвелина вышла. Её тёплое, дорогое платье и роскошная муфта казались здесь кощунством. Из-за приоткрытых дверей на неё смотрели глаза — не любопытные, а испуганные, потухшие. Дети, завернутые в лохмотья, прятались за порогами. Их лица были бледными, с синевой под глазами, а сами глаза — слишком большими для таких худых щёк.

И звуки. Не смех, не говор. А кашель. Сухой, раздирающий детский кашель из одного дома. Глухой, хриплый — из другого. Это был хор безысходности, звучавший на фоне воющего в телеграфных проводах ветра.

Эвелину охватило чувство, похожее на удар в грудь. Она читала о бедности, но видеть её воочию, знать, что это происходит на землях её мужа, пока он изучает безупречные отчёты, было невыносимо.

В этот момент из одного из менее покосившихся домов вышла женщина. Не старая, но будто вся выцветшая, в платье, много раз заштопанном, с умным, усталым лицом и руками, красными от работы и холода. Это была миссис Нотт, деревенская акушерка и, по совместительству, единственный человек, хоть как-то разбиравшийся в травах и болезнях.

Увидев Эвелину, она не испугалась и не засуетилась. Она оценивающе оглядела её с ног до головы, и в её глазах не было ни капли подобострастия, лишь глубокая, выстраданная усталость.

— Ищете живописных видов, миледи? — её голос был хрипловатым, но твёрдым. — Зря потревожились. Здешним не до красоты.

Эвелина, подавив ком в горле, сделала шаг вперёд.

— Я… я герцогиня Блэквуд. Я хотела бы…

— Знаю, кто вы, — перебила её миссис Нотт без церемоний. — Новость-то дошла. Только от титула сытым не станешь и от кашля не излечишься.

Она махнула рукой в сторону замка, мрачно высящегося на утёсе.

— Раньше, при старом управителе, хоть какая помощь была. Лекарства привозили, доктор из города раз в месяц наведывался, для сирот и стариков муку выделяли. А как нового, этого Грейсона, наняли… — она сплюнула, не скрывая презрения. — Всё как по струнке: налоги в срок, работы — сколько влезет, а про помощь — забыли. Старого нашего доктора, что по соседству жил и за гроши лечил, выжили. Сказали, незаконную практику ведёт. А с тех пор мы и выживаем как можем. Кто травами, кто молитвой, а кто… — её голос дрогнул, и она кивнула в сторону дома, откуда доносился самый сильный кашель, — …и совсем не выживает.

Эвелина стояла, не в силах вымолвить слово. Каждая фраза этой женщины была обвинением. Не громким, не яростным, но от того более страшным в своей простоте и правдивости. Это была та самая «оптимизация расходов», которую хвалили в отчётах. Выжженная земля, на которой едва теплилась жизнь.

— Но… герцог… — начала она, не зная, что сказать.

Миссис Нотт посмотрела на неё с горькой усмешкой.

— Его светлость далеко. В башне своей сидит. Ему цифры показывают, он цифры и видит. А наши слёзы в цифрах не напишешь.

Она повернулась, чтобы уйти, но на пороге обернулась.

— Если приехали не на панораму любоваться, миледи, а делом… вон в том доме, у Мэри Тодд, двое малых. Старший, Джонни, в жару бредит, кашляет так, что, кажется, лёгкие выплюнет. Хина кончилась, а новой где взять — не знаю. Может, у вас в замке ненужная ветошь найдётся, чтобы им окна заткнуть? А то смерть, а не сквозняк.

С этими словами она скрылась в своём доме, хлопнув дверью.

Эвелина осталась стоять посреди застывшей деревни, под пронизывающим ветром. Она смотрела на мрачный замок на скале, на эти убогие хижины, на испуганные детские лица. Идеальные книги мистера Грейсона рассыпались в прах перед этой суровой, невыносимой правдой. И слова герцога «их нужды учтены» звучали теперь самой чёрной, самой циничной насмешкой.

Она медленно вернулась к саням. Старик Сэмюэль молча смотрел перед собой, его плечи были ссутулены.

— Вам в замок, ваша светлость? — тихо спросил он.

— Нет, Сэм, — голос Эвелины прозвучал тихо, но в нём уже не было растерянности. В нём была сталь. — Не в замок. В город. Нам нужна хина. И одеяла. И мука. И много чего ещё. И… — она обернулась, бросая последний взгляд на деревню, — это должно остаться между нами. Понятно?

Старый кучер медленно кивнул. В его глазах, впервые за всю поездку, блеснул огонёк — не страха, а уважения.

— Как скажете, миледи. Будет тайна.

Первая разведка была завершена. Война — объявлена. Только война эта была не со злом, а с равнодушием, воплощённым в безупречных колонках цифр. И Эвелина только что выбрала свою сторону.

Возвращение в замок было похоже на возвращение в параллельную, бесчувственную вселенную. Каменные стены, хранящие холод веков, безупречный порядок в коридорах, едва уловимый запах воска и старого дерева — всё это резко контрастировало с той живой, дышащей болью реальностью, что осталась внизу, в долине. Эвелина чувствовала себя предательницей, молча входя в свой покой и снимая плащ, от которого, казалось, всё ещё тянуло ветром нищеты и отчаяния.

Она не могла пойти к герцогу. Его слова — «их нужды учтены», «не ваша сфера» — висели в её памяти ледяным барьером. Прийти к нему с обвинениями значило не просто нарушить запрет. Это значило бросить вызов его управлению, усомниться в системе, которую он, судя по всему, одобрял или, по крайней мере, допускал. Это могло разрушить хрупкое, едва наметившееся перемирие между ними, тот самый проблеск интереса в его глазах после ужина. Нет, прямой путь был закрыт.

Но и оставаться в стороне, зная то, что она теперь знала, она тоже не могла. Это было выше её сил. Гордость, честь, простая человеческая жалость — всё в ней восставало против такого равнодушия.

И тогда её мысли обратились к единственному человеку в этой каменной крепости, чью молчаливую поддержку она уже успела почувствовать. К мистеру Лоуренсу.

Она вызвала его под предлогом уточнения деталей в том же хозяйственном отчёте. Когда он вошёл, бесшумный и собранный, она не стала ходить вокруг да около.

— Мистер Лоуренс, мне нужна ваша помощь. И ваша… деликатность, — начала она, глядя прямо на него, опустив всякие церемонии.

— Я к вашим услугам, ваша светлость, — ответил он, и в его спокойных глазах не было ни тени удивствия, будто он ждал этого.

— Я была в деревне, — тихо сказала Эвелина. Больше не нужно было скрывать это от него. — То, что я там увидела… не имеет ничего общего с отчетами мистера Грейсона. Там дети болеют и голодают. Им нужны лекарства. Самые простые: хина, мазь от обморожений, бинты. Им нужно тёплое бельё и мука.

Лоуренс слушал, не перебивая, лишь слегка сжал губы. Наконец он кивнул.

— Мистер Грейсон считает социальные расходы излишней sentimental прихотью, вредящей рентабельности. Его светлость… предоставил ему значительную свободу действий в этих вопросах.

В его осторожных словах «предоставил свободу действий» Эвелина услышала всё, что хотела: герцог знал или предпочёл не вникать.

— Я не могу это изменить, — сказала она. — Но я не могу и ничего не делать. У меня есть личные средства, которые его светлость выделил на мои нужды. Я хочу использовать их. Тайно. Чтобы купить самое необходимое и доставить в деревню. Но для этого мне нужен человек, которому можно доверять, и канал, через который можно перевести деньги и получить товары, не привлекая внимания Грейсона или… кого бы то ни было ещё.