И в этот момент, из угла глаза, она заметила движение в дверном проёме. Она не подняла головы, но почувствовала присутствие. Герцог не ушёл. Он стоял в тени коридора, прислонившись к косяку, и наблюдал. Молча. Как тень.

Осознание того, что он следит, не смутило её. Напротив, это придало её действиям ещё больше чёткости. Это было первое испытание на профпригодность в его глазах. И она не собиралась его проваливать.

Разобравшись со счетами, она перешла к ведомости на жалованье. Длинный список имён и должностей.

— Я вижу здесь садовника, кучера, горничных для парадных покоев, — сказала она задумчиво. — А кто отвечает за прачечную? Или за уход за комнатными растениями в оранжерее? Их имён здесь нет.

Бэнкрофт, уже начавший проникаться странным уважением к этой не по годам проницательной молодой женщине, объяснил:

— Их нанимают через подрядчика, ваша светлость. По мере необходимости. Это экономнее, чем держать штат.

— Но менее ответственно, — тихо, но чётко возразила Эвелина. — Постоянный работник заинтересован в результате. Наёмный — лишь в отбытии часов. Возможно, стоит рассмотреть вопрос о создании небольшой постоянной должности для ключевых областей, где качество важнее разовых затрат. Подумайте над этим, мистер Бэнкрофт.

Она не приказывала. Она предлагала. Но в её тоне была та же железная воля, что и у хозяина дома. Управляющий, поймав взгляд герцога в дверях, лишь кивнул.

— Как прикажете, ваша светлость.

Спустя почти час Эвелина поставила свою первую, тщательно выведенную подпись на последней странице сводного отчёта. Она не утвердила всё слепо. Она сделала несколько пометок карандашом на полях: «Уточнить», «Сравнить с другими поставщиками», «Запросить смету». Работа была сделана.

Именно тогда герцог отделился от тени и вошёл в комнату. Его шаги были бесшумными. Управляющий тут же вскочил.

— Ваша светлость. Герцогиня уже ознакомилась со счетами.

— Я видел, — отрезал герцог. Его взгляд скользнул по пометкам на полях, по сосредоточенному, ещё не до конца расслабившемуся лицу Эвелины. В его глазах, обычно пустых, что-то промелькнуло. Не одобрение — это было бы слишком сильно. Скорее… признание факта. Факта, что он не ошибся в её потенциале. Что этот ресурс, вопреки ожиданиям, может быть полезен.

— Вы справились эффективно, — произнёс он, и в этих словах не было лести, только констатация. Затем он повернулся к управляющему: — Бэнкрофт, с сегодняшнего дня все счета по лондонскому дому перед окончательным утверждением проходят через герцогиню. Организуйте еженедельный отчёт.

Это был приказ. Реальная власть, пусть и ограниченная, переходила к ней. Бэнкрофт склонил голову и, забрав папку, удалился.

Герцог остался с Эвелиной наедине. Тишина повисла снова, но теперь она была иной — насыщенной недавним умственным трудом.

— Что касается вашей благотворительной деятельности, — заговорил он неожиданно, — я считаю целесообразным начать с фокуса. Разбрасываться ресурсами — неэффективно. — Он достал из внутреннего кармана сюртука два небольших проспекта и положил их перед ней. — «Приют для детей-сирот моряков в Гринвиче» и «Фонд поддержки вдов павших офицеров». Оба находятся под патронажем короны, оба имеют безупречную репутацию и прозрачную отчётность. Выберите один. Изучите их годовые отчёты, которые я распоряжусь доставить вам. Затем мы обсудим размер первоначального пожертвования.

Это было движение. Первое. Он не просто дал ей бюджет, как безликий денежный мешок. Он дал ей выбор. Пусть и между двумя вариантами, которые он сам одобрил. Пусть и под его полным контролем. Но это был шаг от абсолютного диктата к управляемому партнёрству. Он признавал её способность принимать решения в отведённой ей сфере. Это была иллюзия свободы, но иллюзия, тщательно выстроенная и несущая в себе намёк: если она будет действовать так же разумно, как сегодня, пространство для её манёвра может постепенно увеличиваться.

— Я изучу оба, — твёрдо сказала Эвелина, беря проспекты. — И приму решение.

— Хорошо, — он кивнул. — Меня ждут в Сити. Приятного дня, герцогиня.

И он ушёл, оставив её одну в солнечной комнате. Но теперь одиночество было иным. На столе перед ней лежали не только дурацкое расписание, но и проспекты благотворительных фондов, а в памяти — чёткие колонки цифр и уважительный, хоть и настороженный взгляд управляющего Бэнкрофта.

Эвелина обхватила пальцами края проспектов. Они были простой бумагой, но в её руках они казались оружием. Якорем. Пропуском в реальность этого нового мира. Она вдруг с предельной ясностью осознала: её поле битвы за собственное достоинство, за право не быть просто декорацией, лежит не в будуаре, не в брачной спальне. Оно лежит здесь, в столбцах счетов, в протоколах благотворительных комитетов, в тихих, но важных хозяйственных решениях. Именно здесь, в мире цифр, отчётов и протоколов, она сможет доказать свою ценность. Не как женщина, а как партнёр. Как герцогиня в самом практическом смысле этого слова.

Она глубоко вздохнула. Воздух всё ещё был холодным, но в нём уже не чувствовалось прежней удушливой стерильности. В нём пахло бумагой, чернилами и… возможностью. Игра по его правилам началась. Но теперь у неё в руках были не только правила, но и первые фигуры. И она научилась ими ходить.

Лондонский сезон, этот бесконечный маскарад, окончился, оставив после себя лишь эхо сплетен и пачку визитных карточек, которые Эвелина методично разобрала по алфавиту, как сортировала счета. Она уже начала привыкать к ритму жизни в особняке на Гросвенор-сквер — к утренним отчётам с Бэнкрофтом, к благотворительным комитетам, к редким, деловым завтракам с герцогом. Привыкать к одиночеству, которое стало её постоянным спутником.

Поэтому, когда за одним из таких завтраков он, не отрываясь от депеши, произнёс ровным голосом: «Мы уезжаем в Олдридж в четверг. Сезон окончен. Там потребуется ваше присутствие», — она лишь слегка вздрогнула, опустив ложку в чашку с бесшумным звоном.

— Олдридж? — переспросила она, чтобы выиграть время.

— Родовое поместье. В Камберленде. На месяц, возможно, дольше. Требуется решить ряд вопросов на месте. Вам нужно будет распорядиться о сборе ваших вещей.

Он говорил так, будто сообщал о переезде в соседний квартал, а не о путешествии на другой конец Англии.

— Я… понимаю, — сказала Эвелина, хотя не понимала ничего. Замок Олдридж был легендой. Мрачной, готической легендой, о которой в свете говорили шёпотом. «Логово Блэквудов», «место, откуда не возвращаются прежними».

Дорога заняла два долгих дня. Они ехали в отдельном, огромном дормезе герцога, чьи рессоры мягко поглощали ухабы, но не могли поглотить тягостного молчания. Первый день они провели, почти не обменявшись и десятком слов. Он работал с бумагами, она смотрела в окно, наблюдая, как зелёные, ухоженные поля вокруг Лондона сменяются более дикими, холмистыми ландшафтами.

К вечеру первого дня, когда за окном поплыли сумерки, окрашивая землю в лиловые тона, Эвелина не выдержала тишины, давившей на уши.

— Это далеко от всего, — тихо произнесла она, не обращаясь конкретно к нему.

Он поднял взгляд от документа. Взглянул в то же окно.

— Да, — коротко согласился он. — Это и есть цель.

— Цель?

— Отдаление. От суеты. От глупых вопросов. От необходимости постоянно что-то изображать, — его голос был низким и, как показалось ей, усталым. — В Олдридже свои правила. Более простые.

Он снова углубился в бумаги, давая понять, что разговор окончен.

На второй день пейзаж изменился радикально. Исчезли уютные деревушки, церквушки с игривыми шпилями. Появились голые, ветром обточенные холмы, покрытые вереском и колючим кустарником. Небо стало ниже, тяжелее, затянутым свинцовыми тучами. Дорога вилась вдоль бурных, пенящихся речушек и темных, молчаливых лесов. Воздух, даже сквозь стекло, стал ощутимо холоднее и острее.