— Похоже на край света, — не удержалась Эвелина, кутаясь в плед.

Герцог, отложив перо, посмотрел вдаль.

— Для многих так оно и есть, — произнёс он загадочно. — Но здесь есть своя… честность. Природа здесь не притворяется доброй и уютной. Она сурова. И требует суровости в ответ.

Эвелина посмотрела на его профиль. На этом фоне дикой природы он казался не холодным аристократом, а чем-то древним, неотъемлемой частью этого ландшафта — таким же твёрдым, непоколебимым и таящим скрытую силу.

— Вы любите это место? — рискнула она спросить, удивляясь собственной дерзости.

Он задумался на мгновение, его пальцы слегка постукивали по кожаной обложке портфеля.

— «Любовь» — неподходящее слово, — наконец ответил он. — Это долг. Кровь. Ответственность. Это… бремя, которое я ношу. И место, которое, несмотря ни на что, является домом.

Больше он ничего не сказал. Но в этих немногих словах Эвелина услышала больше, чем за все предыдущие недели. Это было первое, хоть и скупое, признание чего-то личного.

Ближе к вечеру второго дня дорога пошла вверх, в гору. Лес поредел, открывая вид на широкую, пустынную долину, по которой носился пронизывающий ветер. И тогда, на самом краю высокого, обрывистого утёса, подобно наростому на скале костяку какого-то исполинского, доисторического существа, он показался.

— Олдридж, — произнёс герцог, и в его голосе не было ни гордости, ни тепла. Была лишь окончательность.

Эвелина прильнула к стеклу. Замок не был красивым. Он был грандиозным. Массивные, лишённые изящества стены из тёмно-серого, почти чёрного камня, узкие, похожие на бойницы окна, угрюмые башни, венчавшие его по углам. Он не парил в облаках — он впивался в скалу, срастаясь с ней, нависая над пропастью и долиной с безраздельным, ледяным владычеством. От него веяло не гостеприимством, а неприступностью. Не домом, а цитаделью. Сердцем тех самых «своих правил», о которых он говорил.

Дормез, запряжённая шестёркой могучих лошадей, начал медленный, тяжёлый подъём по извилистой дороге, ведущей к воротам. Эвелина не могла оторвать взгляда от нависающей громады. В груди защемило странное чувство — не страх даже, а благоговейный трепет, смешанный с леденящим предчувствием.

— Теперь я понимаю, — прошептала она больше для себя, — почему вас называют «Лордом Без Сердца».

Он услышал. Повернул голову. Его глаза в полумраке кареты казались совсем тёмными.

— Сердце, герцогиня, — сказал он тихо, но так, что каждое слово отпечаталось в её сознании, — не должно быть на виду. Особенно здесь. Иначе его разорвут.

Карета с грохотом проехала под опускающейся решёткой массивных ворот, и мрак крепостной арки поглотил последние лучи угасающего дня. Путешествие закончилось. Они прибыли.

Массивные дубовые ворота с железными засовами, достаточно широкие, чтобы пропустить конный отряд, медленно распахнулись перед ними с тягучим, низким скрипом, который, казалось, исходил из самых недр скалы. Карета въехала не на ухоженный парковый газон, а в просторный, вымощенный грубым булыжником внутренний двор-бастион, окружённый со всех сторон высокими, голыми стенами. Сумерки здесь наступали раньше, и двор уже погружался в глубокую, холодную синеву.

Их встречала не суета, а молчаливое построение.

По обе стороны от входа, от самого порога и до дверей главного здания, выстроились в две идеально ровные линии слуги. Мужчины в тёмно-зелёных, почти чёрных ливреях с тусклым серебряным шитьём (герб — вздыбленный грифон), женщины в строгих серых платьях и белых чепцах. Ни один мускул не дрогнул на их лицах. Ни один глаз не поднялся выше уровня груди вновь прибывших. Это была не встреча — это был смотр войск перед своим сюзереном.

Герцог вышел из кареты первым. Он даже не оглядел строй, просто бросил короткий взгляд на старого, седого как лунь дворецкого, стоявшего у подножия лестницы.

— Кендалл.

— Ваша светлость. Добро пожаловать домой, — голос дворецкого был сухим и безжизненным, как скрип пергамента.

Затем герцог, как того требовал формальный этикет, обернулся и протянул руку, чтобы помочь выйти Эвелине. Её пальцы легли на его локоть, и она ступила на булыжник, ощутив всей кожей ледяное, сырое дыхание замка.

Именно в этот момент она поймала взгляды. Быстрые, как удары шпаги, скользнувшие по ней из-под опущенных век. Десятки пар глаз, мельком, на долю секунды, оценивающих, сканирующих, пронизывающих. В них не было приветливости. Была смесь дикого, животного любопытства — кто она, эта южанка, эта лондонская пария, вдруг вознесённая на их небосклон? — и глубокого, первобытного страха. Страха не перед ней, а перед тем, что её появление может изменить в их строго регламентированном, веками отлаженном мире. Шёпот, тихий, как шелест летучих мышей под сводами, пробежал по рядам: «Герцогиня… Новая герцогиня…»

Герцог, казалось, не замечал этой подспудной бури. Он повёл её к широкой, высеченной из тёмного камня лестнице, ведущей к главным дверям.

— Вас проводят в ваши покои. Ужин будет подан через час в Малом зале. Кендалл, — он кивнул дворецкому, не оборачиваясь, — позаботьтесь о багаже герцогини.

— Так точно, ваша светлость.

И они вошли внутрь.

Если лондонский особняк был безупречной, холодной машиной для жизни, то Олдридж был чем-то иным. Это было живое воплощение истории, и история эта была суровой. Высоченные, стрельчатые своды центрального холла терялись в полумраке где-то на недосягаемой высоте. Воздух был не просто прохладным — он был ледяным, густым и пахнущим тысячелетней сыростью камня, воском гигантских свечей в железных подсвечниках и чем-то ещё — пылью веков и медным привкусом старой крови, впитавшейся в плиты пола.

Здесь не было хрустальных люстр. Скудный свет пробивался сквозь высокие витражи, изображавшие не библейские сцены, а мрачные эпизоды из хроник Блэквудов: рыцари в геральдике с грифоном, сражающиеся с драконами и друг с другом; похороны под чёрным балдахином; строгая женщина с короной на голове, взимающая дань. Цвета были глухими — бордовыми, тёмно-синими, зелёными, как мох на северной стороне скалы.

Стены были увешаны не портретами в золочёных рамах, а гобеленами. Огромными, тяжёлыми, ткаными из шерсти, потускневшими от времени. На одном гобелене чёрный грифон терзал белого оленя. На другом — процессия монахов несла гроб. Красота здесь была неотделима от мрака, величие — от жестокости.

И тишина. Не та благоговейная тишина музея, а глухая, давящая тишина крепости, привыкшей к осадам. Шаги герцога и Эвелины отдавались многократным эхом, будто за ними по пятам шла целая армия призраков.

Он провёл её по длинному, слабо освещённому коридору.

— Ваши покои в восточном крыле. Они были подготовлены, — сказал он просто, и в его тоне не было ни намёка на то, что эти покои когда-либо принадлежали кому-то ещё — например, предыдущей герцогине, его матери.

У одной из многочисленных арок их уже ждала пожилая женщина с ключами на поясе — экономка, миссис Бирчем, с лицом, вырезанным из того же камня, что и стены.

— Ваша светлость, — её реверанс был безупречным, но взгляд, брошенный на Эвелину, оценивающим и недружелюбным. — Всё готово.

Герцог остановился у тяжелой дубовой двери.

— Отдыхайте. Час до ужина, — он кивнул и, не дожидаясь ответа, развернулся и пошёл обратно по коридору, его тёмная фигура быстро растворилась в полумраке.

Эвелина осталась одна с миссис Бирчем на пороге своего нового, временного дома. Воздух, втянутый в лёгкие, был густым и холодным, как вода ледяного ручья. Он пах старым камнем, воском и тайной. Тайной этого места, тайной его хозяина, тайной, которая, казалось, витала в каждом углу, за каждой складкой этих мрачных гобеленов.