Она переступила порог, понимая, что пересекла не просто географическую, но и символическую границу. Она вошла в самое сердце легенды о Лорде Без Сердца. И теперь ей предстояло выяснить, сможет ли она выжить в этом ледяном королевстве.

Тяжёлая дверь в её покои закрылась за миссис Бирчем, оставив Эвелину в одиночестве посреди гостиной, которая, несмотря на камин (холодный и пустой), казалась ледяным склепом. Комнаты в Олдридже были обставлены с суровой, военной простотой: массивная мебель из тёмного дуба, толстые гобелены на стенах для тепла, узкие окна, за которому уже воцарилась непроглядная северная ночь.

Прежде чем она успела осмотреться или поддаться приступу тоски, в дверь снова постучали. Три чётких, негромких удара. Не настойчивых, как у служанки, и не церемонных, как у дворецкого.

— Войдите, — сказала Эвелина, инстинктивно выпрямив спину.

Дверь открылась, и вошёл человек, которого она ещё не видела. Он не был слугой в ливрее. Он был одет в строгий, тёмно-серый сюртук, немного старомодного покроя, но безупречно чистый и отглаженный. Лет шестидесяти, сухопарый, с редеющими седыми волосами, аккуратно зачёсанными на пробор. Но больше всего привлекали внимание его глаза — светлые, серо-голубые, невероятно живые и проницательные за стёклами очков в простой стальной оправе. В них не было ни страха, ни подобострастия, лишь спокойная, безмятежная уверенность и острый, оценивающий ум.

Он закрыл за собой дверь, сделал несколько шагов вперёд и совершил неглубокий, но безукоризненный поклон.

— Ваша светлость. Позвольте представиться — Лоуренс. Арчибальд Лоуренс. Я исполняю обязанности личного секретаря его светлости.

Голос у него был тихим, ровным, с идеальной дикцией. В нём звучала интеллигентность, редкая для обитателей этой суровой крепости.

— Мистер Лоуренс, — кивнула Эвелина, чувствуя необъяснимое облегчение от того, что наконец видит лицо, не искажённое страхом или скрытой враждебностью. — Я рада знакомству.

— Взаимно, герцогиня, — он слегка улыбнулся, и это было не формальное движение губ, а настоящая, тёплая улыбка, на мгновение разгладившая морщины у глаз. — Его светлость попросил меня убедиться, что вы ни в чём не нуждаетесь и что всё соответствует вашим ожиданиям. Хотя, — он сделал небольшую паузу, и его взгляд скользнул по голым стенам, — я полагаю, «ожидания» — слишком громкое слово для восточного крыла Олдриджа. Здесь царит спартанский комфорт.

В его тоне не было извинений, лишь констатация факта, смешанная с едва уловимой иронией. Эвелина невольно ответила лёгкой улыбкой.

— Комфорт — понятие относительное, мистер Лоуренс. После двух дней в дороге любая крыша над головой кажется раем.

— Мудрое наблюдение, — согласился он. — Могу я показать вам апартаменты? Здесь есть несколько особенностей, о которых стоит знать.

Он провёл её по комнатам не как слуга, а как хранитель музея, посвящённый в его тайны. Он показал, как плотно закрывается ставня на самом ветреном окне, где спрятан рычаг, чтобы приоткрыть заслонку в камине для лучшей тяги, порекомендовал, какую именно шерстяную шаль стоит достать из сундука вечером («В этих стенах холод бывает коварным, ваша светлость, он подкрадывается к костям»).

Его ответы на её вопросы были краткими, точными и невероятно информативными. Когда она спросила о распорядке дня в замке, он не просто перечислил время завтрака и ужина.

— Его светлость встаёт на рассвете и обычно уезжает объезжать угодья или решать дела с арендаторами. Возвращается к обеду, если не задерживают дела в долине. Вечера он проводит в библиотеке или северной башне. Ужин в Малом зале ровно в восемь. Персонал обедает на час раньше, в кухонном флигеле.

Когда она осторожно поинтересовалась, много ли в округе соседей для визитов, он ответил, глядя прямо на неё:

— Формально — достаточно. Практически — немногие решатся нанести визит без прямого приглашения его светлости. Олдридж… имеет репутацию. Но для герцогини, разумеется, могут быть сделаны исключения, если вы пожелаете.

В каждом его слове, в каждой интонации сквозило глубокое, безоговорочное знание привычек, мыслей и статуса герцога. Он не просто служил ему. Он был его тенью, его архивом, его преданным часовым. И что самое важное — он смотрел на Эвелину не как на диковину, не как на досадную помеху или временное украшение. Он смотрел на неё с интересом аналитика. Как на новую, важную и весьма любопытную переменную в сложном уравнении, которым была жизнь Доминика Блэквуда.

Проводив её обратно в гостиную, он остановился у двери.

— Если позволите дать один непрошеный совет, герцогиня, — сказал он, и его голос стал чуть тише, доверительнее.

— Пожалуйста, мистер Лоуренс. Я буду благодарна.

— Люди здесь, — он сделал легкий жест, будто указывая на весь замок, — боятся перемен. Они преданы его светлости и дому Блэквудов фанатично. Но их преданность слепа, как преданность старых псов. Они видят угрозу в том, чего не понимают. — Он посмотрел на неё поверх очков, и его взгляд был пронзительным. — Дайте им время. И дайте им увидеть не лондонскую леди, а хозяйку, которая уважает их мир и их хозяина. Они прочтут это быстрее, чем любые слова.

Эвелина почувствовала, как его слова падают на благодатную почву. Это был первый луч света, первая карта в этом незнакомом лабиринте.

— Благодарю вас, мистер Лоуренс. Искренне.

— Всегда к вашим услугам, ваша светлость, — он снова склонил голову. — А теперь, если позволите, я вас оставлю. Камин уже растоплен. Хорошего вам вечера.

Он вышел так же бесшумно, как и появился. Но после его ухода комната уже не казалась такой ледяной и враждебной. У неё появился союзник. Не громкий и не явный, но проницательный и, судя по всему, обладающий огромным влиянием в тени трона. Мистер Лоуренс, хранитель ключей не только от комнат, но, возможно, и от тайн самого герцога. И его появление означало, что игра здесь, в Олдридже, будет вестись по ещё более сложным, но уже не совсем беспросветным правилам.

Ужин в Олдридже был событием, лишённым всякой радости общения. Малый зал, куда её проводила молчаливая служанка с опущенными глазами, мог бы сойти за трапезную в монастыре строгого ордена: длинный дубовый стол, способный вместить двадцать человек, на котором для неё одной было скромно сервировано одно место во главе. Напротив, в другом конце зала, в нише, горел камин, но его пламя казалось декоративным, неспособным победить вечный каменный холод. За её спиной у стены, недвижимые, как статуи, стояли два лакея.

Ели в абсолютной тишине, нарушаемой лишь тихим звоном серебра о фарфор и потрескиванием поленьев. Герцога не было. Как и предупреждал мистер Лоуренс, дела в долине задержали его. Эвелина чувствовала себя не хозяйкой, а чужеземной принцессой, взятой в заложницы и теперь отбывающей томительное заключение за этим царским столом.

Именно в этот момент, когда она уже почти смирилась с гнетущим одиночеством, дверь в дальнем конце зала бесшумно приоткрылась, и в щели мелькнул знакомый силуэт в сером сюртуке. Мистер Лоуренс вошёл не спеша, с небольшой папкой в руках. Он сделал почтительный поклон в её сторону.

— Прошу прощения за вторжение, ваша светлость. Несколько документов требуют срочного внимания, и, поскольку его светлость задерживается, я позволил себе побеспокоить вас. Возможно, вы не против, если я займусь ими здесь, у камина? Это займёт не более четверти часа.

В его тоне была та самая, едва уловимая смесь уважения и практичности, которая делала его просьбу не нарушением этикета, а разумным компромиссом.

— Конечно, мистер Лоуренс, — отозвалась Эвелина, испытывая неожиданное облегчение от возможности увидеть знакомое, разумное лицо. — Не стесняйтесь.