Он обвёл взглядом своих подчинённых.

— Наши прежние тактики были верны, но недостаточны. Мы демонстрировали силу, дразнили, зондировали. Теперь мы знаем точку приложения давления. Атаковать его напрямую — значит вступать в затяжную, грязную войну, исход которой неясен. Он богат, умен, и у него, как выясняется, железные нервы. Но у каждого человека есть ахиллесова пята. Его пята — его чувства к этой женщине. Чувства, которые он, дурак, позволил себе развить.

Он сделал паузу, собирая мысли в безупречную, смертоносную стратегию.

— Мы меняем цель. С этого момента все наши усилия сосредотачиваются на леди Блэквуд. Не для того, чтобы убить её — это было бы слишком просто и разозлило бы его до безумия, сделало бы непредсказуемым. Нет. Наша задача — оторвать её от него. Сломать ту связь, что делает его сильным. Мы сделаем это тремя путями.

Он поднял палец.

— Первое: дискредитация. Но не грубая. Изящная. Нужно создать ситуацию, где её репутация будет запятнана не слухами, а якобы неопровержимыми фактами. Подбросить улики, сфабриковать свидетелей, которые поставят под сомнение её моральный облик или, что ещё лучше, её лояльность мужу. Чтобы даже он, в глубине души, начал сомневаться. Чтобы этот их «идеальный союз» дал трещину изнутри.

Второй палец.

— Второе: изоляция. Нужно отрезать её от источников силы. Обесценить её вклад. Пусть её благотворительность столкнётся с непреодолимыми препятствиями по нашей вине. Пусть её светские связи оборвутся из-за скандалов, которые мы же и инсценируем. Пусть она почувствует себя одинокой, бесполезной, бременем для него. Чтобы она сама начала отдаляться, думая, что защищает его.

Третий палец встал с особой, холодной решимостью.

— И третье, крайняя мера: физическое устранение из игры. Не убийство. Похищение. Исчезновение. Чтобы он не знал, жива она или мертва. Чтобы он месяцами метался в бесплодных поисках, истощая ресурсы, теряя рассудок от неизвестности и чувства вины. Чтобы мы могли диктовать ему условия в обмен на намёк на её безопасность. Чтобы сломать его не как врага, а как человека.

Граф опустил руку. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем массивных напольных часов.

— Она — его сердце, которое он глупец выставил наружу, — заключил граф, и его голос стал тише, но от этого не менее страшным. — Мы не станем бить в броню. Мы пронзим это сердце. И когда он, «Лорд Без Сердца», впервые за много лет закричит от настоящей, живой боли… тогда он станет сговорчивым. Тогда он отдаст всё, что у него есть, включая своё молчание и своё поражение. Включая память о сестре. Всё, лишь бы вернуть то, что он, как ему кажется, любит.

Он кивнул своим людям.

— Разработайте планы по всем трём направлениям. Я хочу видеть варианты через неделю. Действуйте тихо. Точечно. И помните: наша цель теперь не герцог. Наша цель — его слабость. Его уязвимость. Его жена. С этого момента война становится личной для него. И в этом — его поражение.

Мистер Прайс и Смотритель молча поклонились и вышли, растворившись в тёмных коридорах особняка. Граф Рейс снова остался один. Он подошёл к окну, глядя на огни Лондона, и в его бледных глазах отразилось холодное, безжалостное удовлетворение. Он нащупал пульс врага. И этот пульс бился в груди молодой женщины с ясным взглядом и твёрдой волей. Теперь оставалось только нажать.

Бархатная пустота, в которой привык существовать лорд Себастьян Блэквуд, начала неумолимо сжиматься, превращаясь из комфортной подушки в удушающую удавку. Всё началось с лёгкого, почти изящного дефицита. Потом дефицит этот перерос в дыру. А теперь дыра зияла, как провал в полу роскошного будуара, грозящий поглотить всё: его будуар, его будущее, его саму иллюзию беззаботного существования.

Причины были банальны, как мир: карты. Не просто карты, а та особая, головокружительная атмосфера мужских клубов, где ставки измерялись не деньгами, а самоуважением, где проигрыш пачки банкнот был менее позорен, чем отказ от повышения ставки. Были скачки. Быстрые лошади с непредсказуемым нравом и ещё более непредсказуемыми коэффициентами. Были улыбки, дорогие духи и алчные глазки актрисок из «Ковент-Гардена», каждая из которых была уверена, что именно она станет его спасительницей и, конечно, законной женой богатого лорда. А ещё были вещи. Прекрасные, блестящие вещи: часы, табакерки, трости с набалдашниками из слоновой кости, которые просто просились в его коллекцию.

Он жил на щедрое, но отнюдь не безграничное содержание, которое Доминик, со свойственной ему ледяной пунктуальностью, перечислял ему каждый квартал. Содержание, рассчитанное на жизнь богатого холостяка, но не игрока и коллекционера страстей. Себастьян всегда считал, что его обаяния, его связей, его фамилии достаточно, чтобы кредиторы терпели. И они терпели. Долго. Пока сумма не перевалила за ту грань, где даже самое почтительное отношение к титулу «младший брат герцога Блэквуда» перевешивалось холодной арифметикой.

Первым звоночком стал не грубый вышибала, а визит мистера Флетчера. Мистер Флетчер был человеком в безупречном сюртуке, с манерами не хуже, чем у самого Себастьяна, и с глазами, похожими на две стальные пуговицы. Он представлял «Консолидированную трастовую компанию». Он не требовал, он «вежливо напоминал» о просроченных обязательствах. Сумма, которую он назвал, заставила Себастьяна похолодеть внутри, но внешне он лишь презрительно усмехнулся.

— Не беспокойтесь, дорогой мой. Следующий перевод от брата…

— К сожалению, — мягко перебил Флетчер, — сроки уже истекли. Мои принципалы проявляли исключительное терпение. Теперь они просят… определённости.

Себастьян отмахнулся. Нашел деньги. Продал пару картин из своей квартиры (не фамильных, своих), заложил изумрудную булавку. Заткнул одну дыру. Но на его горизонте уже маячили другие кредиторы: владелец игорного клуба «Фаро», ростовщик, ссудивший ему крупную сумму под неофициальный залог будущих доходов с имения (которым он, увы, не распоряжался), ювелир…

А затем терпение лопнуло. Мистер Флетчер явился снова, но на этот раз не один. С ним был другой господин — молчаливый, с лицом, не оставляющим в памяти никакого следа. Флетчер был по-прежнему вежлив, но его вежливость стала тонкой, как лезвие бритвы.

— Лорд Себастьян, ситуация стала критической. Мои принципалы не могут далее нести убытки. Они просили передать вам ультиматум. Полное погашение долга в течение семи дней. Или… — он сделал паузу, давая Себастьяну почувствовать вес этого «или», — или они будут вынуждены обратиться за взысканием через суд. Публично. Ко всему вашему имуществу будет наложен арест. И, что, полагаю, для вас существеннее, об этом станет известно вашему брату. И всему свету.

У Себастьяна перехватило дыхание. Суд? Арест? Публичный скандал? Доминик… холодная ярость Доминика была страшнее любого суда. А потеря лица в свете, где он был всеобщим любимцем и остряком, означала социальную смерть. Он почувствовал, как липкий, противный страх заползает ему под кожу.

— Вы не можете… У меня нет таких денег! Вы же знаете! — его голос прозвучал сдавленно, почти панически.

Именно тогда молчаливый господин, до сих пор бывший лишь тенью, сделал шаг вперёд. Он не улыбнулся. Его лицо оставалось каменным.

— Есть альтернатива, — произнёс он голосом без интонации, будто диктуя погоду. — Мои наниматели понимают, что благородные господа иногда оказываются в… стеснённых обстоятельствах. Деньги — не единственная валюта. Иногда ценность представляет информация.