— Я говорю не о матери, а о сестре. Леди Изабелле. Прелестное, хрупкое создание. Её трагическая кончина оставила глубокий… шрам в душе вашего супруга. Шрам, который, как мне кажется, и определяет все его последующие действия. Даже брак. — Он пристально посмотрел на неё. — Он рассказывал вам обстоятельства? Все обстоятельства?

В его голосе прозвучала лёгкая, ядовитая нотка сомнения.

— Я знаю о его потере, — осторожно ответила Эвелина. — Это личное горе.

— Горе, которое он превратил в одержимость, — поправил её граф. Его голос потерял бархатистость, став острым и холодным, как хирургический скальпель. — Одержимость местью. И в этой игре вы, моя дорогая, занимаете очень интересную позицию. Вы искренне верите, что являетесь его партнёром? Его доверенным лицом? Или… — он сделал театральную паузу, — или вам отведена роль гораздо более утилитарная? Красивая, умная, полезная пешка, которую двигают по доске, чтобы достичь конечной цели — расплаты за сестру? Пешка, которой, возможно, даже не раскрыли все правила игры и все риски.

Он смотрел на её лицо, выискивая малейшую трещину в её уверенности.

— Вы думаете, он делится с вами всем? Всей правдой о том, что случилось той ночью? Обо всех… тёмных деталях, которые всплыли в ходе его собственного расследования? О связях, которые уходят так высоко, что даже его титул может оказаться недостаточной защитой? — Его голос стал убедительно-сочувствующим. — Или он просто использует ваш доступ, ваш ум, вашу репутацию, чтобы подобраться ближе к своей цели, не думая о том, что будет с вами, когда эта цель будет достигнута? Когда месть свершится, и его демоны будут, наконец, усыплены… что останется для вас? Пешка, выполнившая свою задачу, часто оказывается сброшенной с доски.

Каждое его слово было отравленной иглой, искусно вонзаемой в самые уязвимые места: её страх быть использованной, её сомнения в том, что Доминик открылся ей полностью, её осознание опасности, которая исходила от таких людей, как сам Рейс. Он рисовал картину, в которой она была не соратницей, а слепым орудием в руках одержимого мстителя, которое после победы будет брошено на произвол судьбы.

Эвелина стояла, чувствуя, как холод разливается по жилам, но не от страха, а от ярости. Ярости на эту манипуляцию, на эту попытку расколоть то, что они строили с таким трудом. Она взяла себя в руки. Она вспомнила глаза Доминика, когда он говорил о ней как о своей силе. Вспомнила его признания в темноте, его молчаливую опору.

Она подняла подбородок и встретилась взглядом с графом. Её глаза, которые секунду назад он, вероятно, надеялся увидеть полными сомнений, теперь горели холодным, чистым пламенем.

— Вы ошибаетесь, граф, — сказала она тихо, но так чётко, что каждое слово прозвучало как удар колокола. — Я знаю, с кем связала свою жизнь. Знаю о его боли, о его мести и о его чести. И я знаю разницу между пешкой и королевой. Пешку двигают другие. Королева выбирает свой путь сама и идёт по нему плечом к плечу со своим королём. Спасибо за беспокойство, но моё место на доске мне вполне понятно. И я не собираюсь его покидать. Теперь извините, меня ждёт супруг.

Она не стала ждать его ответа. Развернулась и пошла через гостиную к Доминику, который уже следил за ними напряжённым взглядом из-за спин кресла. Она шла, чувствуя на своей спине ледяной, оценивающий взгляд графа Рейса. Он не добился своего. Он не посеял сомнение. Но он показал свои карты. Он видел в ней ключ. И это делало её главной мишенью в его следующем ходе. Сомнения он посеять не сумел. Но расчёт его был теперь ясен как день: чтобы сломить герцога, нужно уничтожить её. Или заставить его думать, что она уничтожена.

Кабинет графа Малькольма Рейса в его лондонской резиденции не походил на рабочий кабинет. Это была скорее келья стратега или лаборатория алхимика власти. Стены, обшитые тёмным дубом, были уставлены не книгами в роскошных переплётах, а аккуратными рядами папок, каждая со своей биркой и кодом. Большой стол был завален не беспорядком бумаг, а чёткими стопками донесений, карт, финансовых отчётов. Воздух пахл старым пергаментом, сухими чернилами и холодным, безэмоциональным расчётом. Здесь не было места чувствам. Здесь рождались решения.

Сам граф стоял у высокого окна, затянутого тяжёлым бархатом, и смотрел в ночной город. Его лицо в отражении стекла было спокойным, почти отстранённым, но бледно-серые глаза, лишённые сейчас какого-либо выраженного цвета, были сосредоточены на внутренней картине, которую он выстраивал. Перед ним, чуть позади, в почтительной, но не раболепной позе, стояли двое. Один — сухопарый, с лицом бухгалтера и взглядом палача, его личный управляющий теневыми финансами, мистер Прайс. Другой — коренастый, молчаливый мужчина с обыкновенным, легко забывающимся лицом; человек, известный в определённых кругах только как «Смотритель», отвечавший за сбор информации и, при необходимости, за её радикальное «применение».

— Ваши впечатления, Прайс? — спросил граф, не оборачиваясь. Его голос был ровным, лишённым интонации.

Управляющий слегка кашлянул.

— Наши точечные воздействия сработали как диагностика, милорд. Герцог реагирует. Не паникой, что было бы глупо, а усилением защитных мер. Он переводит активы, укрепляет контракты с теми, кто ещё сохраняет лояльность. Он строит крепость. Классическая оборонительная тактика. Очень грамотная. Но… затратная. И требующая времени, которого у него, возможно, нет.

— А его… супруга? — граф произнёс это слово с едва уловимой заминкой, будто пробуя его на вкус.

— Леди Блэквуд, — вступил в разговор Смотритель. Его голос был глуховатым, безликим. — Объект сложный. Светские источники говорят о её растущем влиянии в узких кругах. Она не просто слушает. Она анализирует. Делает выводы. Её благотворительные инициативы, которые мы пытались представить как прикрытие, оказались на удивление чистыми и эффективными. Она пользуется уважением среди прислуги и мелких торговцев. Компромата в прошлом найти не удалось — провинциальное дворянство, скучное и респектабельное. Попытка дискредитации через слухи о её роли в делах герцога… встретила неожиданное сопротивление. Она сама парировала их с таким достоинством, что они начали работать на неё, создавая образ умной и преданной партнёрши.

Граф медленно кивнул, как будто получая подтверждение своим догадкам.

— И наша… личная беседа? — он наконец обернулся, и его взгляд упал на Смотрителя.

Тот почти невидимо пожал плечами.

— Неудачна. Она не поддалась на провокацию. Более того, ответила с вызовом. Не испуганная девица. Не честолюбивая интриганка. Она… верит. В него. В их общее дело. Это делает её опасной. И, что важнее, делает её ключом.

Слово «ключ» повисло в тихом воздухе кабинета. Граф оторвался от окна и медленно прошелся к столу. Он положил кончики длинных, тонких пальцев на полированную столешницу.

— Именно так, — произнёс он, и в его голосе впервые за вечер прозвучала нота ледяного удовлетворения, почти восхищения. — Мы потратили месяцы, пытаясь найти брешь в его финансовой броне, слабое звено в его сети влияния. И мы нашли. Но это не цифры в отчёте и не подкупленный клерк. Это — она.

Он поднял глаза, и теперь в них горел холодный, аналитический огонь.

— «Лорд Без Сердца». Великолепный титул. Идеальная защита. Человек, который, казалось, не оставил в своей душе ничего, кроме жажды мести. Он был неуязвим, потому что ему было нечего терять, кроме отвлечённой идеи справедливости за сестру. Но теперь… — Граф позволил себе тонкую, безгубую улыбку. — Теперь у него есть она. И это меняет всё. Он больше не просто мститель. Он мужчина, который боится потерять. Страх — это слабость. Самая древняя и самая мощная.