Но самой неприятной оказалась новая слежка. Она отличалась от неуклюжих попыток Кэлторпа. Людей графа было не опознать. Это не были грубые субъекты в плохо сидящих костюмах. Это был уличный торговец, который слишком долго задерживался у ворот особняка. Это была новая горничная, нанятая в соседний дом и проявляющая странный интерес к тому, кто входит и выходит у Блэквудов. Это был клерк в конторе их банкира, слишком часто поглядывавший в окно, когда их карета подъезжала. Доминик, с его обострённым чутьём на опасность, замечал их первым. Он молча указывал на них Эвелине едва заметным движением глаза: Вон тот. И вон та женщина с зелёной шалью. Видишь?

Они чувствовали себя как в аквариуме, за стеклом которого медленно плавают тени хищных рыб. Давление было неявным, но постоянным. Оно лишало покоя, заставляло вздрагивать от каждого неожиданного звонка, фильтровать каждое слово даже в, казалось бы, безопасных стенах дома.

А параллельно с этим начала раскручиваться и другая, более тонкая машина. Граф Рейс обратил своё пристальное внимание на Эвелину. Если к Доминику он применял тактику мелких деловых уколов, то здесь работа велась в тиши архивов и в шепоте светских гостиных.

Сначала Эвелина получила письмо от дальней, почти забытой родственницы из провинции, которую она не видела лет десять. Письмо было слащавым и полным «беспокойства»: родственница слышала «тревожные слухи» о её жизни в Лондоне, о её «слишком активном» участии в делах герцога, и предлагала «спасительный визит» в деревню, чтобы «отдохнуть от дурного влияния». Это было слишком нарочито, чтобы быть искренним. Кто-то навел эту даму на мысль, что Эвелина в беде, и подсказал, как «помочь».

Затем, во время визита в библиотеку, к ней подошёл пожилой, респектабельного вида господин, представившийся историком, изучающим генеалогию знатных семей. Он задал несколько странно конкретных вопросов о её деде по материнской линии, который, как якобы выяснилось, имел какие-то давние, сомнительные деловые связи в Ост-Индии. Вопросы были заданы с извиняющейся улыбкой, но цель была прозрачна: попытаться найти пятно на её фамильной чести, какую-нибудь старую, забытую историю, которую можно было бы раздуть.

Даже её благотворительность не осталась без внимания. Священник, через которого она вела дела, как-то осторожно спросил, не испытывает ли она давления «со стороны». Он смущённо рассказал, что к нему приходил какой-то господин из «благотворительного общества», интересовавшийся, откуда у леди Блэквуд такие щедрые средства и не связаны ли они «с определёнными коммерческими интересами её супруга». Попытка была ясна: представить её помощь бедным не как доброе дело, а как способ отмывания денег или создания себе дешёвой популярности.

Каждый такой эпизод в отдельности был пустяком. Но вместе они складывались в картину методичного, всестороннего давления. Граф Рейс не просто наблюдал. Он зондировал. Искал слабые места. В их делах. В их союзниках. И особенно — в её прошлом, в её репутации, в её психологии. Он пытался понять, что за женщина стоит рядом с Домиником. Где её уязвимость? Гордость? Страх? Чувство вины перед родными? Что можно использовать как рычаг?

Вечерами, в своём кабинете, Доминик и Эвелина складывали эти пазлы вместе. На карте их врагов теперь чётко горело имя «Рейс», и от него тянулись щупальца ко всем этим мелким, досадным происшествиям.

— Он демонстрирует силу, — говорил Доминик мрачно, в очередной раз откладывая донесение о новой проволочке с документами. — Показывает, что может влиять на суды, на бизнес, на людей вокруг нас. Он не наносит смертельного удара. Он давит. Мелко, но постоянно. Чтобы мы знали, что он здесь. Что он контролирует ситуацию.

— И он изучает меня, — тихо добавляла Эвелина, чувствуя себя объектом враждебного, холодного эксперимента. — Как насекомое под лупой.

Доминик подходил к ней, брал её за руки. Его прикосновение было твёрдым, якорным.

— Он хочет найти слабость. Чтобы потом нанести удар в самое уязвимое место. Но он ошибается. — В его глазах горел знакомый стальной огонь. — Он видит в тебе мою слабость. А ты — моя сила. И мы докажем ему это. Мы заставим его жалеть, что он вообще обратил на тебя внимание.

Но пока что щупальца внимания сжимались вокруг них всё туже. Воздух был наполнен скрытым напряжением, ощущением, что каждый шаг, каждое слово отслеживаются и анализируются. Они были под прицелом самого опасного человека в королевстве. И граф Рейс только начинал свою игру.

Случай представился на ужине у маркизы Лэнгфорд, известной своим салоном, где собирались не столько для развлечений, сколько для негромких, значимых бесед в узком, избранном кругу. Вечеринка была небольшой, атмосфера — камерной и нарочито интеллектуальной. Эвелина, следуя своей роли, вела беседу с хозяйкой о новой книге по ботанике, чувствуя на себе тяжёлый, неотступный взгляд. Она знала, что он здесь. Граф Рейс прибыл позже всех, без свиты, и занял место за столом напротив, через двоих гостей. Он почти не участвовал в общем разговоре, лишь изредка вставляя лаконичные, всегда попадающие в точку реплики, которые заставляли умолкнуть спорщиков. Его внимание, однако, было приковано к ней.

После ужина, когда общество переместилось в гостиную для кофе и ликёров, маркиза Лэнгфорд, увлечённая спором о сортах чая с одним из гостей, на минуту отошла. Эвелина осталась одна у высокого окна, выходящего в ночной сад. Она как раз размышляла, как бы неприметно подслушать разговор двух чиновников у камина, когда рядом возникла тень.

— Надеюсь, вы не находите вечер чересчур утомительным, леди Блэквуд? — раздался тот самый бархатистый, полный скрытой стали голос. — Интеллектуальные собрания требуют особой выносливости. Особенно когда играешь не одну, а сразу несколько ролей.

Эвелина медленно повернулась. Граф Рейс стоял в двух шагах, держа в руке недопитый бокал бренди. Его бледно-серые глаза в свете канделябров казались почти прозрачными, лишёнными души, но не ума.

— Граф Рейс, — кивнула она с вежливой холодностью. — Напротив. Искренний интерес к предмету беседы никогда не утомляет.

— О, искренность… — он произнёс это слово с лёгкой, почти мечтательной интонацией, делая маленький глоток. — Редкая и драгоценная валюта в наших кругах. Её так часто подделывают. Иногда с таким мастерством, что даже опытный глаз может ошибиться. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Ваш брак, например. Многие восхищаются его… стремительностью. И последующим, столь явным укреплением положения герцога. В делах. И даже, как мне показалось, в личном плане. Вы проделали феноменальную работу.

Он смотрел на неё без улыбки, с тем же изучающим интересом, с каким разглядывал бы сложный механизм.

— Я не понимаю, к чему вы, граф, — ответила Эвелина, заставляя голос звучать ровно, хотя сердце у неё заколотилось. Он заговорил об их браке. Прямо.

— К пониманию, моя дорогая, — мягко парировал он, делая шаг ближе, но не нарушая дистанции, достаточной для приличий. — К пониманию мотивов. Ведь когда столь прагматичный человек, как герцог Блэквуд, совершает столь романтичный, на первый взгляд, поступок… ум невольно ищет расчёт. Или глубоко скрытую причину. Как, например, желание обрести не просто жену, а… союзника в определённой, давней войне. Войне, которая, увы, уже унесла одну невинную жизнь.

Он произнёс последнюю фразу почти шёпотом, но каждое слово ударило по ней, как молот. Он не просто намекал на договорной брак. Он вёл её прямо к Изабелле.

— Моя свекровь умерла давно, граф, — сказала Эвелина, делая вид, что не понимает намёка. — Это печально, но едва ли связано с нашим союзом.

Граф Рейс покачал головой с видом печального учителя, которому приходится объяснять очевидное упрямому ученику.