Они занимали свою ложу, когда в зале началось едва уловимое движение, шепоток, прокатившийся по партеру, как лёгкий ветерок перед грозой. В центральную ложу, прямо напротив сцены, вошла группа людей. И среди них был он.

Граф Малькольм Рейс. Не Кэлторп с его расплывшейся жадностью. Не сухой, как мумия, лорд Харгрейв. Это был мужчина лет пятидесяти, но сохранивший военную выправку и опасную, хищную грацию. Его волосы, с проседью у висков, были идеально уложены, лицо — скульптурным и холодным, с пронзительными, бледно-серыми глазами, которые, казалось, видели насквозь. Он был облачён не в пышные одежды, а в строгий, идеально сидящий мундир полковника гвардии (почётная синекура), и на его груди сверкали звёзды орденов, которые говорили не о тщеславии, а о реальной, десятилетиями ковавшейся власти. Он был тем, кого за глаза называли «серым кардиналом» или «железным графом». Человеком, чьё слово в Тайном совете весило больше, чем тирады дюжины парламентариев.

Доминик, сидевший рядом с Эвелиной, не шелохнулся. Но она почувствовала, как его рука, лежавшая на бархате подлокотника, на долю секунды сжалась в кулак, прежде чем снова обрести расслабленность. Он не повернул головы, но всё его внимание, вся энергия, которую она в нём знала, мгновенно сфокусировалась на той ложе.

— Рейс, — произнёс он тихо, так тихо, что только она могла услышать. Это было не представление. Это было опознание цели.

Первый акт прошёл в напряжённом наблюдении. Эвелина под видом восхищения сценой изучала графа. Он редко смотрел на сцену. Его взгляд, холодный и методичный, скользил по залу, останавливаясь на важных персонах, отмечая союзы и размолвки. И несколько раз этот взгляд, острый как шило, задерживался на их ложе. На Доминике. И на ней. В его взгляде не было любопытства. Был анализ. Оценка угрозы.

В антракте, когда все хлынули в фойе, неизбежное произошло. Толпа, словно подчиняясь невидимому течению, раздвинулась, и они оказались лицом к лицу. Вернее, Доминик и Эвелина оказались на пути графа Рейса, который шел в сопровождении маленькой свиты, состоящей из подобострастных Кэлторпа и ещё нескольких знакомых по досье лиц.

— Герцог Блэквуд, — произнёс граф. Его голос был удивительно мягким, бархатистым, но в этой мягкости чувствовалась стальная пружина. — Как давно мы не пересекались. Вы, кажется, избегаете заседаний Совета.

— Граф Рейс, — кивнул Доминик с безупречной, ледяной вежливостью. — Мои интересы лежат в сфере управления собственностью. Политический театр оставляю более амбициозным персонам.

Лёгкая, почти невидимая улыбка тронула губы Рейса.

— Скромность? От вас, герцог, я такого не ожидал. Ваши… финансовые операции говорят о весьма деятельной натуре. — Он сделал микроскопическую паузу, давая ядовитому намёку повиснуть в воздухе. Затем его бледно-серые глаза медленно, с невероятным, унизительным любопытством перешли на Эвелину. — И, конечно же, нельзя не заметить, как преобразилось ваше окружение. Леди Блэквуд, — он склонил голову, и этот поклон был настолько безупречным и настолько лишённым искреннего уважения, что по спине Эвелины пробежали мурашки. — Восхитительны. Я слышал, вы вносите столько… свежести в наше устоявшееся общество.

— Вы слишком добры, граф, — ответила Эвелина, заставив свои губы растянуться в светскую, беззубую улыбку. Она опустила ресницы, изображая смущение, но её ум работал с бешеной скоростью. Его взгляд был не мужским восхищением. Он был взглядом таксидермиста, оценивающего редкий экземпляр перед тем, как застрелить и поместить под стекло.

— О, доброта — роскошь, которую я редко могу себе позволить, — парировал Рейс, и в его голосе зазвучала лёгкая, игривая опасность. — В нашем мире ценится скорее… проницательность. Умение видеть суть вещей под красивой оболочкой. — Его взгляд скользнул с её лица на руку Доминика, всё ещё лежавшую у неё под локтем, и обратно. — Ваш брак, например, многие сочли стремительным. Но я вижу в нём черты тонкого расчёта. Или глубокого чувства? Как сложно бывает отличить одно от другого.

Это была прямая атака. Намёк на их фиктивный контракт, завуалированный под светский комплимент. Доминик не дрогнул.

— Чувства, как и расчёт, граф, — дело личное, — произнёс он ровным, режущим стекло тоном. — И я не привык выставлять их на всеобщее обозрение. В отличие от некоторых политических афер.

Воздух между двумя мужчинами стал ледяным и густым. Кэлторп, стоявший за спиной Рейса, побледнел. Граф же лишь приподнял бровь, словно заинтересовавшись редкой бабочкой, которая осмелилась укупить булавку.

— Остро, герцог. Очень остро. Я ценю ясность позиции. Она позволяет понять, с кем имеешь дело. — Он снова обратился к Эвелине, и его изучение стало ещё более пристальным. — Надеюсь, лондонский климат не слишком суров для вас, леди Блэквуд? Говорят, он может быть… нездоровым для неподготовленных. Особенно для тех, кто слишком глубоко погружается в чужие дела.

Угроза витала в воздухе, прозрачная и смертоносная. Он не просто знал об их расследовании. Он предупреждал. И указывал на неё как на слабое звено.

— Я нахожу климат… стимулирующим, милорд, — ответила Эвелина, поднимая на него ясный, спокойный взгляд. Она позволила себе не опустить глаза. — Он помогает отличить крепкие растения от сорняков.

На лице графа, наконец, промелькнуло что-то похожее на искреннюю эмоцию — мимолётное удивление, смешанное с холодным любопытством. Он явно не ожидал такой твёрдости.

— Превосходно сказано, — прошипел он с одобрением, в котором не было ни капли тепла. — Тогда желаю вам… крепких корней. Чтобы не вырвало первым же штормом. Наслаждайтесь спектаклем.

Он кивнул, столь же безупречно холодно, и двинулся дальше, его свита поплыла за ним, как хвост кометы. Встреча длилась меньше трёх минут, но она изменила всё. Враг вышел из тени. Он был не тщедушным интриганом, а хищником высшей лиги. И его бледно-серые глаза, полные расчётливого интереса, ещё долго будут стоять перед Эвелиной, даже когда опустится занавес и погаснут огни оперы. Они теперь знали его в лицо. И он — их. Игра в прятки была окончена. Начиналась открытая война, где ставкой была уже не только месть, но и их будущее.

Тишина, наступившая после встречи в опере, была обманчивой. Она не была затишьем. Это была тишина змеи, затаившейся в траве перед броском, тишина паука, ткущего свою паутину. И граф Малькольм Рейс оказался мастером обеих этих ролей.

Первые признаки проявились не сразу, но с пугающей методичностью. На третий день после вечера в опере к Доминику явился его давний адвокат, мистер Торн, с озабоченным видом. Дело, которое должно было пройти через суд по опеке как простая формальность — передача небольшого наследства подконтрольному им благотворительному фонду, — внезапно было «задержано для дополнительных проверок». Судья, обычно благосклонный, сослался на «новые указания сверху». Никаких официальных обвинений, просто бумажная волокита, но волокита, исходящая из судебной палаты, где влияние графа Рейса было непререкаемым.

Затем пришло письмо от одного из управляющих северными рудниками. Лицензия на расширение одной из шахт, которая была практически в кармане, внезапно была оспорена «конкурентом» — мелкой, но на удивление наглой компанией, о которой никто раньше не слышал. В документах всплыли ничтожные, надуманные нарушения по технике безопасности, и рассмотрение было отложено на неопределённый срок. Убытки были пока невелики, но сигнал был ясен: ваш бизнес больше не находится под неприкосновенной защитой. Я могу дотянуться до чего угодно.

Лоуренс, чья сеть информаторов была почти столь же обширна, как и у его хозяина, принёс ещё более тревожные новости. Нескольких их мелких, но ключевых союзников — того самого судью, чья жена болтала с Эвелиной, поставщика канцелярских товаров для министерства, который поставлял им копии документов, — начали «прощупывать». К судье явились с ревизией его личных финансов, поставщику внезапно отказали в продлении контракта под надуманным предлогом. Это были не сокрушительные удары. Это были щипки. Намёки: Я знаю, кто ваши люди. И я могу сделать им больно. Просто чтобы вы знали, что это в моей власти.