— На Нортвуд? — с поддельным удивлением переспросил Браун. — Далековато. И, говорите, глухо. Наверное, герцог ценит уединение. Ну что ж, лорд Себастьян, вы невероятно интересный собеседник! Ещё по одной, за ваше здоровье и за… плодотворное сотрудничество!

Они выпили. Себастьян, уже едва сидящий в кресле, бормотал что-то бессвязное. Его миссия была выполнена. Он «просто побеседовал». Он передал «незначительные детали». Он не знал, что только что подписал смертный приговор доверию брата и, возможно, поставил под прямой удар жизнь Эвелины и безопасность всего дела Доминика. Он продал не сплетни. Он продал координаты тыловой крепости, даже не подозревая о её существовании.

Когда его, совершенно пьяного, вывели к ожидавшему его наёмному экипажу (его собственный кучер был давно отпущен), мистер Флетчер сунул ему в карман сюртука толстый конверт. Не с долговыми расписками — с новыми, хрустящими банкнотами. Аванс. Плата за «плодотворную беседу».

На следующий день, мучаясь жестоким похмельем и смутным, но гнетущим чувством стыда, Себастьян нащупал в кармане конверт. Он не помнил, как он там оказался. Он открыл его, увидел деньги, и его тошнота усилилась. Он хотел выбросить их, сжечь… но не смог. Дыра в кармане по-прежнему зияла. А эти деньги… они были так кстати. Он заглушил остатки совести ещё одним стаканом виски, убеждая себя, что ничего страшного не произошло. Он же просто поболтал с приятными людьми. О чём тут беспокоиться?

Но в глубине души, в том уголке, который ещё не был полностью затоплен цинизмом и страхом, холодный червь сомнения уже начал свою работу. Он совершил роковой шаг. И обратной дороги не было.

Сообщение пришло в час, когда город только начинал погружаться в предрассветную дрёму. Не через обычные каналы — не с нарочным от Лоуренса, не в зашифрованном письме, доставленном известным курьером. Оно пришло через запасной, крайне редко используемый и известный лишь горстке самых проверенных людей канал: маленькую, незаметную кондитерскую в районе Сохо, владелец которой был должен Доминику старую, не денежную, а жизненную услугу.

Посыльный, перепуганный подросток, доставил в особняк Блэквуд простой, грубо запечатанный конверт без маркировки. Лоуренс, уже проснувшийся, как всегда, первым, принял его, вскрыл и, пробежав глазами несколько строк, побледнел. Он немедленно поднялся в спальню хозяина.

Доминик, чутко спавший в последнее время, проснулся от тихого стука ещё до того, как Лоуренс переступил порог. Он сидел на кровати, когда секретарь вошёл, и по выражению его лица мгновенно понял — случилось что-то из ряда вон выходящее.

— Что такое? — спросил он тихо, чтобы не разбудить Эвелину, спавшую рядом.

Лоуренс протянул ему листок. Бумага была дешёвой, почерк — нервным, угловатым.

«Срочно. В Нортвуд доставлен У. Гловер, бывший главный бухгалтер Кэлторпа. В панике, утверждает, что у него полный комплект книг и расписок, доказывающих прямые переводы на Рейса через подставные компании за последние пять лет. Боится за жизнь. Говорит, будет ждать только вас. Лично. До рассвета. После — уедет или его найдут. Ключевое слово: “Аве Мария”».

Доминик прочитал сообщение дважды. Каждая строка кричала об опасности. Всё было слишком удобно. Слишком вовремя. Слишком… нарисовано. Перебежчик, появляющийся именно в его тайном убежище, о котором знали единицы. Панический посыл, требующий его личного присутствия. Срочность, не оставляющая времени на проверку.

— Источник? — отрывисто спросил он, уже вставая и натягивая халат.

— Кондитерская “У Мэри”. Принёс мальчишка-разносчик. Говорит, передал какой-то мужчина в плаще, дал шиллинг, чтобы доставить сюда немедленно. Никакого описания.

— “У Мэри”… — Доминик провёл рукой по лицу. Этот канал он использовал лишь однажды, много лет назад, чтобы передать предупреждение человеку, скрывавшемуся от своих же соратников. Он считал его чистым. Но кто-то мог выследить его. Или сам владелец мог быть перекуплен.

Сомнения роились в его голове, холодные и тяжёлые. Это была классическая приманка. Но… что, если это правда? Имя Гловера фигурировало в его досье как человека, близкого к Кэлторпу, но не замешанного в самых тёмных делах. Если у него действительно были книги… это могло быть тем самым неоспоримым, документальным доказательством, которое он искал все эти годы. Связью, которую нельзя было оспорить в суде. Ключом к уничтожению Рейса.

Он подошёл к окну, глядя на тёмные очертания спящего города. Риск был чудовищным. Это могла быть ловушка. Но если это была правда, и он упустит этот шанс из-за трусости… Гловера могли найти и убить. Доказательства могли быть уничтожены. Война затянулась бы на годы, если не навсегда. А с каждым днём Эвелина оставалась под прицелом.

Его разум, отточенный годами стратегической игры, взвешивал все «за» и «против». Приманка была очевидной. Но иногда противник настолько уверен в своей хитрости, что использует правду как лучшую приманку. Что, если Рейс, понимая, что Гловер сбежал, сам инсценировал эту «утечку», чтобы заманить его в ловушку, но при этом Гловер и доказательства — реальны? Что, если он играет на его желании получить эти бумаги любой ценой?

Он повернулся к Лоуренсу.

— Немедленно отправь двоих самых незаметных людей в кондитерскую. Пусть выяснят, кто оставил письмо. Незаметно. И проверь через другие каналы — было ли что-то слышно о бегстве Гловера? Любая информация, даже слух.

— Это займёт время, ваша светлость, — тихо сказал Лоуренс. — А в письме сказано «до рассвета».

— Я знаю, — сквозь зубы произнёс Доминик. Он чувствовал, как в груди разгорается знакомое, холодное пламя азарта, смешанное с леденящим страхом. Это была ставка ва-банк. Он ненавидел такие ставки. Он предпочитал контроль. Но контроль здесь был иллюзией.

Он мог не ехать. Остаться в безопасности, продолжить свою методичную, медленную войну. Но тогда тень Рейса навсегда нависла бы над ними. Эвелина никогда не была бы в безопасности. А он — он никогда не смог бы жить с мыслью, что из-за его осторожности ускользнул шанс положить конец кошмару.

Он сжал кулаки, ощущая, как старые шрамы на плече ноют от напряжения.

— Готовь карету. Не герцогскую. Ту, простую, наёмную, что стоит в конюшне на такие случаи. И эскорт. Не явный. Пусть двое едут с нами внутри, ещё трое — на расстоянии, прикрывая с флангов. Все вооружены. И скажи Стивенсу, чтобы он собрал свою группу и выдвигался к Нортвуду другой дорогой. Пусть ждут в полумиле от домика в полной готовности. Никаких сигналов, если не будет моей команды или явного нападения.

— Вы… вы едете, ваша светлость? — в голосе Лоуренса прозвучала неподдельная тревога.

— У меня нет выбора, — сухо ответил Доминик. — Если это правда — мы выигрываем всё. Если это ловушка… — он сделал паузу, и его глаза стали ледяными, — то мы, по крайней мере, вынудим их показать свои карты. И будем готовы. В любом случае, ждать и ничего не делать — худший из вариантов.

Он уже повернулся, чтобы разбудить Эвелину и коротко объяснить ситуацию, когда его взгляд упал на её спящее лицо, безмятежное в мягком свете ночника. Сердце сжалось. Он везёт её в самое сердце бури. Но оставить её здесь одну, зная, что Рейс уже мог пустить в ход свои щупальца… это было ещё страшнее. Он должен был держать её рядом. Под своим защитным крылом, даже если это крыло сейчас вели прямиком в западню. Он не мог рисковать упустить такой шанс. И не мог рисковать ею. Даже если оба эти риска вели их в одно и то же, тёмное место под названием Нортвуд.

Он разбудил её мягко, но решительно. Лёгкое прикосновение к плечу, тихое произнесение её имени. Эвелина открыла глаза мгновенно — в последние недели и месяцы даже во сне часть её сознания оставалась настороже. Она увидела его лицо, освещённое тусклым светом свечи в руке Лоуренса, который уже удалился, чтобы отдать приказы. На его лице не было ни паники, ни страха, но была та самая стальная, собранная напряжённость, которую она узнала ещё в первые дни их знакомства, но теперь читала в ней гораздо больше: расчёт, холодную ярость и глубинную тревогу.