— Что случилось? — спросила она, уже садясь на кровати, её голос был хриплым от сна, но ум прояснялся с каждой секундой.

Он коротко, без прикрас, изложил суть: срочное сообщение, перебежчик в Нортвуде, возможные доказательства против Рейса, явный риск ловушки, его решение ехать.

— Я еду с тобой, — сказала она, не как вопрос, а как констатацию факта, ещё до того, как он закончил.

Доминик, уже натягивавший тёмный, простой камзол поверх рубашки, замер.

— Нет. Это слишком опасно. Ты останешься здесь. Лоуренс и охрана будут с тобой.

Он произнёс это привычным тоном приказа, тем самым, который действовал безотказно в начале их знакомства. Но сейчас этот тон наткнулся на стальную стену её воли.

— Нет, — повторила она уже твёрже, вставая с кровати и накидывая на плечи шёлковый пеньюар. — Это именно та ситуация, где мое присутствие может быть решающим. В сообщении говорится о перебежчике, который в панике. Если это женщина — а бухгалтер Кэлторпа мог сбежать с женой или любовницей, — моё присутствие может её успокоить. Мужчина в твоём… стиле, — она слегка улыбнулась, но в улыбке не было веселья, — может её напугать до немоты. А если это ловушка, то вдвоём мы заметим больше. Два взгляда, два ума. Ты сам говорил, что я вижу то, что ты пропускаешь.

— Это не игра в наблюдения, Эвелина! — его голос прозвучал резче, чем он планировал. В нём прорвалось наружу то самое глубинное, животное беспокойство за неё, которое он так тщательно подавлял. — Это может быть засада. Перестрелка. Похищение. Я не могу подвергать тебя такому риску.

— А я не могу сидеть здесь и ждать! — в её голосе впервые зазвучали нотки страсти, но не истерики, а той самой железной решимости, что так роднила её с ним. — Ждать, не зная, что с тобой. Представлять самое худшее. Ты думаешь, это безопаснее? Это пытка. И кроме того, — она сделала шаг к нему, глядя ему прямо в глаза, — подумай логически. Если это ловушка, и они хотят нанести удар, где они попытаются это сделать? Здесь, в особняке, который мы укрепили, или в глухом лесу, куда ты везешь лишь часть охраны? Разделяя нас, мы становимся слабее. Вместе — мы сильнее. Мы команда. Или ты всё ещё считаешь меня слабым звеном, которое нужно прятать?

Последний вопрос повис в воздухе, острый как бритва. Он ударил точно в цель. Он больше не мог считать её слабым звеном. Она доказала обратное слишком много раз. Она была его партнёром. Его соратником. Его… всем. И именно поэтому мысль о том, чтобы везти её в возможный ад, сводила его с ума.

Он отвернулся, сжимая пальцы на спинке стула так, что костяшки побелели.

— Ты не понимаешь… — начал он, но голос его сорвался. — Если с тобой что-то случится… я…

Он не смог договорить. Эта фраза, это признание уязвимости, было страшнее любой опасности. Эвелина подошла к нему, положила руку на его сжатый кулак.

— Я понимаю, — сказала она тихо. — Потому что чувствую то же самое. Именно поэтому я должна быть рядом. Чтобы смотреть тебе в спину. В буквальном смысле. Чтобы знать, что ты жив. И чтобы ты знал, что я жива. Мы либо выберемся из этого вместе, либо не выберемся вообще. Но разлучать нас сейчас — самая большая ошибка.

Он поднял на неё глаза. В них бушевала война: старый инстинкт командира, привыкшего единолично принимать решения и нести всю тяжесть риска, и новое, всепоглощающее чувство, которое говорило, что она права. Что их сила — в единстве. Что приказать ей остаться — значит не защитить её, а предать то доверие и то партнёрство, что они выстрадали.

Лоуренс, появившись в дверях, прервал это напряжённое молчание.

— Карета и люди готовы, ваша светлость. И… у нас есть ответ из кондитерской. Никто не видел, кто оставил письмо. Хозяин утверждает, что обнаружил его на прилавке утром.

Это было последним гвоздем. Анонимность лишь подтверждала подозрения о ловушке. Но и не отменяла возможности правды.

Доминик вздохнул. Это был не вздох поражения, а тяжёлый, осознанный выдох человека, принимающего судьбоносное решение.

— Хорошо, — произнёс он, и его голос снова стал ровным, командным, но теперь в нём не было прежней отстранённости. Была принятая реальность. — Готовься. Одевайся во что-то тёмное, тёплое и не стесняющее движений. Быстро.

Он не сказал «ты права». Не сказал «я согласен». Он просто отдал приказ, в котором уже заключалось её включение в операцию. Эвелина кивнула, не тратя времени на слова, и быстро направилась к своему будуару.

Через пятнадцать минут они спускались по задней лестнице, ведущей в частный двор и конюшни. На Эвелине было простое тёмно-серое шерстяное платье, поверх — тёмный плащ с капюшоном. Волосы она убрала в тугой пучок. Она выглядела не герцогиней, а… кем-то вроде экономки или компаньонки. Доминик, в своей простой одежде, был почти неузнаваем. У выхода их ждала неказистая, закрытая карета с потускневшей краской. Рядом — двое крепких мужчин в одежде возчиков, но с твёрдыми, внимательными лицами.

Перед тем как войти в карету, Доминик на секунду задержал её за локоть.

— Слушайся меня беспрекословно, — сказал он тихо, но с такой силой, что это не было просьбой. — Если я сказу «ложись» — ты ложишься. Если скажу «беги» — ты бежишь, не оглядываясь. Никаких вопросов, никаких споров. Договорились?

В его глазах горело не приказание хозяина, а мольба любящего человека.

— Договорились, — так же тихо ответила она. — Но то же самое и с тобой. Если я замечу что-то… ты должен будешь прислушаться.

Он кивнул, коротко. Это был их новый контракт. Контракт равных на поле боя.

Они вошли в карету. Дверца захлопнулась, и деревянный ящик на колёсах тронулся в предрассветную тьму, увозя их из относительной безопасности каменных стен в зыбкую, непредсказуемую опасность леса. Доминик сидел напротив неё, его профиль вырисовывался на фоне тёмного окна. Он смотрел вперёд, но его рука лежала на сиденьи между ними, ладонью вверх. Бессознательный жест. Приглашение. Или потребность в подтверждении.

Эвелина положила свою руку в его. Его пальцы сомкнулись вокруг её пальцев, крепко, почти болезненно. Они не говорили. Не нужно было слов. Они сделали свой выбор. Роковой. Вместе. И теперь им предстояло пожинать его плоды — будь то победа или гибель. Карета катилась по спящим улицам, увозя их навстречу рассвету, который мог стать для них как последним, так и первым по-настоящему светлым днём.

Дорога в Нортвуд казалась бесконечной и призрачной. Карета тряслась на колеях проселочной дороги, погружаясь во всё более густой предрассветный мрак. Лес по сторонам смыкался стеной чёрного бархата, изредка разрываемого бледными лунными бликами. Доминик не выпускал её руки. Его взгляд был прикован к окну, но он видел не пейзаж, а мысленно прорисовывал карту местности, считал повороты, оценивал уязвимости. Эвелина молчала, её слух был напряжён до предела, ловя каждый скрип колёс, каждый шорох за стенами кареты. Оба их охранника внутри сидели неподвижно, как изваяния, но их руки лежали на рукоятях пистолетов.

Наконец, карета свернула с дороги на едва заметную, заросшую травой колею. Спустя несколько минут тряски сквозь чащу они выехали на небольшую поляну. В её глубине, тонущий в тени вековых дубов, стоял тот самый охотничий домик. Небольшое, одноэтажное строение из тёмного камня и тёмного же дерева, с поникшей трубой и слепыми, заколоченными наглухо окнами. Ни одного огонька. Ни единого звука, кроме шелеста листьев на ветру и отдалённого крика ночной птицы.

Тишина была неестественной. Гробовой.

Карета остановилась в двадцати шагах от крыльца. Доминик замер, его пальцы сжали её руку ещё сильнее.

— Сиди здесь, — приказал он Эвелине шепотом, но в его глазах читалось: Пожалуйста.