Особняк Блэквуд в столице встретил их не мрачной готической мощью, а сдержанным, холодным величием. Высокие светлые колонны, строгие линии фасада, решётки на окнах первого этажа, больше похожие на элемент декора, но от этого не менее прочные. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь бесшумными шагами немногочисленной, подобранной лично герцогом прислуги. Взгляды, скользившие по ней, были вежливыми, но абсолютно пустыми, без тёплого любопытства или простодушной приветливости слуг из Олдриджа.

Её провели на второй этаж, по длинному ковровому коридору. Дверь открылась, и перед ней предстали покои, от которых на мгновение перехватило дыхание — но не от восторга, а от осознания их совершенной, безупречной отчуждённости.

Комната была огромна. Высокие потолки, огромное окно от пола до потолка, затянутое сейчас тяжёлым шёлком цвета слоновой кости. Роскошная кровать с балдахином, туалетный столик из бледного дерева, камин из чёрного мрамора, в котором уже потрескивали дрова. Всё было выдержано в оттенках кремового, серебристого и холодного голубого. Всё было безупречно, дорого и абсолютно безлико. Ни одной личной вещи, ни одной случайной безделушки, которая говорила бы о том, что здесь кто-то живёт. Это был идеальный будуар для призрака знатной дамы. Золотая клетка, где каждая прутина была тонкой, изящной и невероятно прочной.

Горничная, немолодая женщина с непроницаемым лицом, бесшумно разложила её вещи, поклонилась и удалилась. Эвелина осталась одна. Тишина здесь была иной — не гнетущей, как в замке, а стерильной, мёртвой. Она подошла к окну, отодвинула тяжёлый занавес. Внизу, в освещённом фонарями внутреннем дворике, она увидела двух стражников, неподвижных, как статуи. Окно, как она быстро убедилась, не открывалось.

Она скинула дорожный плащ, чувствуя усталость, просочившуюся в самые кости. Именно в этот момент её взгляд упал на одну из стен, сплошь заставленную книжными шкафами, заполненными ровными рядами переплётов в одинаковой коже. И что-то в этом шкафу показалось ей странным. Между резными колонками, разделявшими полки, была одна, чуть уже других, и тень рядом с ней лежала не так, как должна была.

Прежде чем она успела подойти и рассмотреть, раздался лёгкий, едва различимый щелчок. Не дверной ручки, а скорее… скользящего механизма. И часть книжного шкафа, та самая узкая секция, бесшумно отъехала в сторону, превратившись в тёмный проём в стене.

Из этого проёма, неспешно, словно входил в свою собственную гостиную, вышел Доминик.

Он был без сюртука, в простой белой рубашке и тёмных брюках. На его лице не было ни следа ярости, лишь привычная, утомлённая холодность. Он закрыл потайную дверь за собой, и она бесшумно встала на место, снова став частью стены.

Эвелина отступила на шаг, сердце бешено заколотилось в груди — не от страха перед ним, а от шока от этого вопиющего вторжения.

— Что это? — вырвалось у неё, и голос прозвучал резче, чем она планировала. — Как вы вошли? Что это за проход?

Он не ответил сразу. Его взгляд оценивающе скользнул по комнате, по её лицу, по её сжатым в кулаки рукам.

— Это дверь, — произнёс он наконец, с убийственной простотой. — Она соединяет ваши покои с моими. Моя спальня и кабинет находятся в смежном крыле. Этот проход существует с постройки особняка.

— Соединяет? — повторила Эвелина, чувствуя, как жар возмущения поднимается к её щекам. — Без моего ведома? Вы считаете это приемлемым? Войти без стука, как… как через чёрный ход!

— Приемлемость определяется необходимостью, — парировал он, и в его голосе не дрогнула ни одна нота. — А необходимость продиктована вашей безопасностью. Вернее, её вопиющим отсутствием. Этот проход существует не для вашего удобства, леди Блэквуд, и уж точно не для моих ночных визитов. Он существует для того, чтобы в случае новой угрозы, шума, крика о помощи, я мог оказаться здесь быстрее, чем любая охрана, бегущая по коридорам. Это мера предосторожности. Стратегическая.

— Это нарушение всех границ! — воскликнула она, не в силах сдержаться. — Вы превращаете мою комнату в… в форпост, доступный вам в любой момент! У меня не осталось и крупицы личного пространства!

— Личное пространство, — отрезал он, и в его глазах вспыхнул знакомый холодный огонь, — это привилегия, которую вы временно утратили, когда ось вашей кареты лопнула над обрывом. Ваша безопасность теперь в приоритете. И она будет обеспечиваться на моих условиях. Если это означает, что я буду спать в тридцати шагах от вас с открытой дверью между нами, то так тому и быть. Ваши чувства на этот счёт меня не интересуют.

Он сделал шаг вперёд, и она инстинктивно отпрянула, наткнувшись на край кровати.

— Эта дверь, — продолжал он, указывая на неё взглядом, — будет заперта с вашей стороны. У вас не будет ключа. Я не намерен вторгаться в ваш покой без крайней нужды. Но с моей стороны она останется на запоре, который я могу открыть за секунду. Это не обсуждается. Так будет.

Он говорил с непоколебимой уверенностью человека, отдавшего приказ о передислокации войск. Его слова не оставляли места для иллюзий: она была не гостьей и не хозяйкой здесь. Она была подзащитной, объектом охраны, чья воля и комфорт были принесены в жертву высшей цели — её физическому выживанию. И её главным защитником и тюремщиком становился этот холодный, неумолимый человек, чей взгляд видел в ней не личность, а уязвимое звено в цепи его собственных проблем.

— Вы закончили? — спросила она, с трудом выдавливая слова из пересохшего горла.

— На сегодня — да, — кивнул он. — Не пытайтесь забаррикадировать дверь или как-то её обезвредить. Это бесполезно. Спокойной ночи, леди Блэквуд. Постарайтесь отдохнуть. Завтра будет не легче.

Он развернулся, нажал на незаметную глазу деталь в резьбе шкафа. Дверь снова бесшумно отъехала, поглотив его тёмный силуэт, и встала на место, став опять лишь частью стены, полной чужих, немых книг. Эвелина осталась одна в своей роскошной, совершенной, абсолютно беззащитной перед ним клетке. Граница между их мирами была теперь условной, тонкой, как фанера потайной двери. И ключ от неё был только у него.

Сон бежал от неё, как преступник от стражников. Каждый раз, когда веки смыкались, тело невольно дёргалось от ощущения падения, а в ушах с оглушительной ясностью раздавался тот самый сухой, зловещий треск — звук ломающейся намертво оси. За ним следовал крен, крик лошадей, тёмная бездна обрыва, зиявшая прямо под колесом. Эвелина вскакивала на постели, сердце колотясь как птица в клетке, и прислушивалась к тишине.

Тишина в городском особняке была особой. Не живой, наполненной скрипами старых балок и завыванием ветра в трубах, как в Олдридже. Здесь она была глухой, приглушённой толстыми коврами и шторами, искусственной, как будто сам воздух был натянут и отфильтрован от любых случайных звуков. Эта тишина не успокаивала, а давила. Она напоминала о том, что она заперта. Что за каждой дверью стоит человек с холодными глазами, следящий не за тобой, а за возможной угрозой, для которой ты — лишь приманка.

Она сбросила одеяло. Прохладный ночной воздух комнаты обнял её кожу. Надев поверх ночной сорочки лёгкий шелковый пеньюар, она босиком подошла к высоким стеклянным дверям, ведущим из гостиной части её покоев. Из-за тяжёлых портьер слабо пробивался лунный свет.

Раздвинув ткань, она нащупала ручку. Дверь была заперта, но ключ, маленький и изящный, торчал в замочной скважине. Сомнительная уступка её личной свободе в этой золотой клетке. Она повернула ключ, щелчок прозвучал невероятно громко в всеобщей тишине, и нажала на ручку.

Перед ней открылся не широкий балкон, а скорее узкий, но длинный каменный выступ, ограждённый ажурной, в рост человека, решёткой. Он тянулся вдоль стены, и часть его, как она помнила, примыкала к соседнему крылу — его крылу.

Ночь была ясной и прохладной. Воздух пахл далёким дымом из труб, влажным камнем и цветами с чьих-то невидимых садовых клумб. Город внизу спал, погружённый в тёмную синеву, лишь кое-где угадывались тусклые пятна фонарей на пустынных перекрёстках. Где-то далеко прокричала ночная птица. Здесь, на высоте второго этажа, она была отрезана от жизни этого огромного города, будто висела в подвешенном состоянии между небом и землёй.