Она прислонилась к холодным прутьям решётки, позволяя ночной прохладе остудить пылающие виски. Но чувство осады не покидало её. Каждый тёмный проём между крышами напротив мог скрывать наблюдателя. Каждый шорох в саду внизу — не кошку, а человека, крадущегося в тени. Она была на виду. Её балкон, её силуэт у решётки — всё это делало её идеальной мишенью. И всё же оставаться в той стерильной, душной комнате было невыносимо. Здесь, под холодным взглядом звёзд, она хотя бы могла дышать, чувствуя хоть какую-то, пусть и иллюзорную, связь с внешним миром, которого её так грубо лишили. Она стояла, обняв себя за плечи, и смотрела в спящее, безразличное к её страхам небо.

Она простояла так, не зная, сколько времени прошло — несколько минут или целый час. Время в этой ночной тиши растягивалось, становилось вязким. Мысли, наконец, начали терять свою остроту, уступая место пустому, усталому созерцанию. Она уже собралась вернуться внутрь, в плен постели, которая не давала покоя, когда из темноты, буквально в двух шагах от неё, раздался голос.

— Ночной воздух считается вредным для дамского здоровья. Особенно в таком легком одеянии.

Голос был низким, тихим, беззвучно вплетённым в шелест листьев где-то внизу. Но она узнала его мгновенно. Это был не громовой раскат команды, не ледяная отточенность приказа. Это был усталый, чуть хрипловатый от бессонницы шёпот самой ночи.

Эвелина вздрогнула так, что её пальцы вцепились в холодные прутья решётки. Она резко повернула голову на звук. И тогда, в глубокой тени, отбрасываемой массивным карнизом крыши, она различила его силуэт. Он стоял, прислонившись плечом к каменному выступу стены, почти полностью сливаясь с темнотой. Лишь слабый отсвет далёкого фонаря выхватывал контур скулы, линию сжатых губ, бледные пальцы, лежащие на каменном парапете. Его балкон, как она теперь увидела, не был отдельным. Это был тот же самый длинный выступ, лишь разделённый ажурной, но массивной каменной колонной и высокой арочной решёткой, утопающей в плюще. Эти решётки, однако, не доходили до самого края, оставляя узкий проход в тени, где он и стоял. Они были близки. Настолько близко, что она могла бы, протяни руку, коснуться складок его тёмного халата.

Сердце её, уже успокоившееся, снова забилось тревожно и часто. Не от страха. От неожиданности этого вторжения в её единственное укромное место.

— Вы… вы здесь, — выдохнула она, не зная, что ещё сказать. Вопрос «что вы здесь делаете?» звучал бы глупо. Они оба делали одно и то же — бежали от сна, который не приходил.

— Да, — просто ответил он. Его взгляд был прикован не к ней, а к тем же самым спящим крышам, к тому же тёмному небу. — Кажется, я имею на это право. Это моя резиденция. Мой балкон.

— Я не оспариваю ваших прав, ваша светлость, — сказала она, и в её голосе невольно прозвучала привычная сухая нотка. — Я лишь констатирую факт. Я думала, что одна.

— Ошиблись, — последовал столь же сухой ответ. Он помолчал, и тишина снова сгустилась между ними, но теперь она была наполнена его незримым присутствием, его дыханием, которое она почти слышала. — Бессонница — частый гость в этих стенах. Особенно когда на улице такая… ясная погода.

Он произнёс это последнее слово с какой-то странной, тягучей интонацией, как будто «ясная погода» была синонимом чего-то грязного и опасного.

— Да, — согласилась Эвелина, следуя за ним на эту зыбкую почву нейтральной беседы. — Очень ясно. Звёзды видны как на ладони. В деревне, в Олдридже, они кажутся ближе.

— В городе звёзды всегда дальше, — отозвался он, и в его голосе послышалась усталая горечь. — Их затмевает дым, суета и свет собственных иллюзий его жителей. Иногда кажется, что здесь и вовсе своего неба нет. Только отражение в окнах чужих домов.

Это было почти поэтично. И настолько не похоже на всё, что она слышала от него раньше, что Эвелина на мгновение онемела. Она смотрела на его профиль, смутно угадываемый в темноте. Он не был сейчас ни герцогом, ни «Лордом Без Сердца». Он был просто уставшим человеком в ночи, наблюдающим за городом, который, возможно, был ему так же враждебен, как и ей.

— Вы часто так… наблюдаете? — спросила она, не в силах остановить любопытство, которое пересилило и обиду, и страх.

— Наблюдение — единственный способ выжить в джунглях, даже если они вымощены булыжником и освещены газовыми фонарями, — ответил он, не поворачивая головы. — Ночь многое показывает. Кто куда идёт. Кто у кого в гостях. Какие окна светятся допоздна. Это информация. Без неё ты слеп.

Он снова замолчал. Потом, после долгой паузы, словно продолжая вслух думать, добавил:

— Сегодня ночью, например, слишком тихо. Даже для такого часа. Как перед бурей.

Его слова повисли в воздухе, наполнив и без того напряжённую атмосферу новым, зловещим смыслом. Они больше не говорили о погоде. Они стояли на краю чего-то настоящего, и оба это чувствовали.

Его слова о тишине перед бурей повисли в воздухе, превратив прохладную ночь в звенящую, натянутую струну. Эта тишина, которую он отметил, теперь ощущалась физически — она давила на уши, заставляла сердце биться неровно, тревожно. Это была не мирная тишина сна, а затаившееся дыхание чего-то огромного и невидимого. И Эвелина, стоявшая в тонком пеньюаре, чувствовала себя не частью этого города, а крошечной фигуркой на огромной, тёмной шахматной доске, где незнакомые руки передвигали неведомые фигуры, и её жизнь была разменной монетой в игре, правил которой она не знала.

Весь ужас последних дней — ледяной страх падения, его всепоглощающая, безличная ярость, этот бесшумный переезд в золотую клетку, потайная дверь как символ полной утраты контроля — всё это клокотало внутри неё, требуя выхода. Вежливые разговоры о звёздах и городском небе вдруг показались невыносимой фальшью, тонкой плёнкой льда над чёрной, бурлящей водой.

Она повернулась к его силуэту, всё ещё скрытому в тени колонны. Лунный свет, скользнувший из-за редкого облака, упал на её лицо, и оно, должно быть, выглядело бледным и решительным.

— Довольно, — сказала она, и её голос прозвучал тихо, но с такой чёткой, хрустальной твёрдостью, что, казалось, разрезал ночную тишину. Все условности, вся осторожность были отброшены. — Довольно намёнков и полутонов. Довольно этих игр.

Он медленно повернул голову. Его глаза, казавшиеся в темноте просто тёмными впадинами, теперь отразили бледный лунный отсвет, превратившись в две узкие, мерцающие точки.

— Я стою здесь, — продолжила она, и каждое слово было как удар молотка, забивающего гвоздь, — потому что кто-то пытался меня убить. Я нахожусь в этом роскошном заточении, потому что вы приказали. Я сплю в комнате с потайной дверью, ведущей к вам, потому что вы так решили. Вы говорите о наблюдении, о тишине перед бурей. Вы прячетесь за намёками, как за той каменной колонной.

Она сделала шаг вперёд, к самой границе, разделявшей их части балкона, её пальцы снова впились в холодный металл решётки.

— Я больше не хочу быть слепой пешкой. Я имею право знать. Прямо сейчас. Кто они? Кто эти люди? И зачем… — голос её на миг дрогнул, но она заставила себя выговорить до конца, — зачем им убивать меня? Что я такого сделала? Я всего лишь… я стала вашей женой по контракту!

Последние слова вырвались почти что криком, эхом раскатившимся в немой ночи и тут же поглощённым ею. Она ждала. Ждала его ледяного взгляда, отточенной саркастической отповеди, приказа вернуться в покои.

Но ничего этого не последовало.

Доминик замер. Не так, как замирал раньше — собранно, готовый к атаке или обороне. Он будто обмяк, растворился в тени ещё глубже. Его плечи, обычно натянутые струной, слегка ссутулились под невидимой тяжестью. Он отвёл взгляд от неё, уставившись куда-то в темноту сада, но было очевидно, что он ничего не видит. Ледяная маска, которую он носил днём и которая даже сейчас, в темноте, ощущалась как броня, дала трещину. Не громкую, не заметную глазу, но Эвелина почувствовала это — по изменению его энергии, по тому, как воздух вокруг него словно сгустился от усталости, старой, как эти камни, и тяжкой, как свинец.