Молчание затянулось. Не на секунды — на целые вечности. Он, казалось, боролся с чем-то внутри, с привычкой молчать, с инстинктом спрятать правду за очередной стеной цинизма. Его пальцы на парапете сжались так, что даже в полумраке стали видны белые костяшки.

Когда он наконец заговорил, голос его был другим. Не тихим шёпотом ночи и не стальным лезвием приказа. Он был низким, глухим, полным такой изнуряющей усталости, что её почти стало жаль его — этого могущественного, всесильного герцога.

— Вы… — начал он и снова замолчал, как будто подбирая слова, которые никогда не предназначались для чужих ушей. — Вы не сделали ничего. Абсолютно ничего. В этом вся… нелепая жестокость происходящего.

Он провёл рукой по лицу, и этот жест был настолько человечным, таким немыслимо простым и уязвимым, что Эвелина затаила дыхание.

— Убить вас хотят не потому, что вы — вы. А потому, что вы — моя жена. Потому что вы… оказались рядом со мной. Потому что вы стали тем слабым местом, уязвимостью, которую они, наконец, смогли разглядеть. И по которой они теперь бьют.

Он поднял на неё взгляд, и в нём не было ни льда, ни ярости. Только бездонная, неприкрытая усталость и тяжесть бремени, которое он нёс в одиночку так долго, что, кажется, забыл, как выглядит облегчение.

— И они не просто «люди», Эвелина, — произнёс он её имя впервые, не «леди Блэквуд», а именно «Эвелина», и от этого что-то ёкнуло у неё внутри. — Они — тень. Яд, пропитавший самые высокие кабинеты этой страны. И война с ними… она началась не вчера. И касается она не вас. Она началась давно. Из-за неё… — его голос оборвался, и он снова отвернулся, но уже было поздно. Трещина в маске стала пропастью, и из неё, наконец, начала вырываться правда, которой он так отчаянно пытался избежать.

Его голос, прерванный собственным прошлым, повис в ночном воздухе, словно дым от невидимой сигары. Эвелина не дышала. Все её возмущение, весь страх мгновенно уступили место чему-то иному — острому, щемящему пониманию, что она стоит на краю пропасти, в которую он смотрит каждый день. Он назвал её по имени. Он сказал «война». И в его усталости сквозила такая беспросветная, знакомая ей по собственному опыту горечь несправедливости, что рука её сама потянулась к решётке, будто через неё можно было передать хоть крупицу… не жалости. Никогда не жалости. Но, может быть, молчаливого признания того, что она слышит. Что она видит его, а не только герцога.

— Расскажите мне, — произнесла она, и её собственный голос теперь звучал тихо, почти шёпотом, не требуя, а прося. Не из любопытства, а из необходимости понять мир, в котором ей теперь предстояло выживать. — Пожалуйста. Я знаю о дуэли. Лоуренс… он проговорился. Но это лишь следствие, не так ли? Расскажите мне о причине. О вашей сестре. О… об этой войне.

Доминик снова посмотрел на неё. В его взгляде уже не было прежней отстранённости. Была лишь тяжёлая, изнурительная борьба между годами привычного одиночества и внезапной, опасной возможностью проговориться. Ночь, темнота, общая бессонница и её прямой, лишённый светских ужимок вопрос сделали своё дело. Щит дал трещину.

Он откинул голову назад, уставившись в звёзды, которые, по его же словам, были здесь так далеки.

— Изабелла, — начал он, и имя это он произнёс с такой нежностью и болью, что у Эвелины сжалось сердце. — Она была… светом. Не в переносном смысле. Буквально. Глупая, смешливая, безрассудно добрая. Боялась лошадей, но тайком кормила сахаром моих жеребцов. Считала политику скучнейшей вещью на свете. Мечтала перевести какую-то французскую книгу о морских ракушках. Ей было восемнадцать.

Он сделал паузу, глотая ком в горле.

— И была у неё слабость — доверчивость. Она видела в людях только хорошее. А вокруг неё, в самом, казалось бы, блистательном кругу, кишели… твари. В бархатных камзолах и с гербами древних родов.

Его голос стал ниже, ровнее, но от этого каждое слово обретало вес холодного, отточенного клинка.

— В те годы шла крупная игра вокруг королевских концессий на рудники в колониях. Астрономические деньги. И контроль над ними решался не в открытой борьбе, а в кулуарах, браками, долгами, шантажом. Один из… этих тварей, лорд Кэлторп, был в самой гуще. Ему нужен был прочный союз, чтобы закрепить влияние. И не просто союз — ему нужен был наш титул, наша репутация, чтобы прикрыть свою гниль. Он обратил взор на Изабеллу.

Эвелина слушала, застыв. Она знала этот мир — мир выгодных партий, где чувства девушки ничего не значили. Но в его рассказе сквозь холодные факты пробивалось что-то зловещее.

— Отец наш уже был слаб, — продолжил Доминик. — А я… я был молод, полон своих идей, слишком занят управлением наследством, чтобы разглядеть волка в овечьей шкуре. Да и Кэлторп умел казаться респектабельным. Нашёлся… нашёлся и посредник в Тайном совете, который убедил отца в благости этого брака. Надавил. Пообещал поддержку в другом деле. Отец дал согласие.

Он замолчал, и тишина наполнилась невысказанным ужасом.

— Брак стал для неё тюрьмой с позолоченными решётками, — его слова прозвучали сухо, как осенние листья под ногами. — Кэлторп показал своё истинное лицо почти сразу. Жестокий, развратный, алчный циник. Он унижал её, запирал, тратил её состояние на свои темные дела. А когда она осмелилась написать мне, умоляя о помощи… её письма перехватывали. Я узнал обо всём слишком поздно. Получил лишь обрывки слухов, когда примчался в город.

Эвелина видела, как его пальцы впиваются в камень парапета так, что, казалось, вот-вот раскрошат его.

— Я потребовал развода. Скандала. Но тут в дело вступила их система. Тот самый посредник из Тайного совета и его… соратники. Они закрыли всё. Заявили, что это семейные разбирательства, что у лорда Кэлторпа безупречная репутация, а юная герцогиня просто истерична и не может принять обязанности жены. Они надавили на судей, на свет. Мне сказали — успокойся. Не позорь имя. А её… — его голос сорвался в настоящий, животный рык, тут же подавленный, — её вернули в тот дом. Через неделю она была мертва. Упала с лестницы в своём же особняке. «Несчастный случай», — гласило официальное заключение. Слишком много видела. Слишком много знала. Или просто… не могла больше выносить.

Слёз в его голосе не было. Была лишь бездонная, иссушающая пустота.

— Но я-то знал. Я видел синяки, которые не могли скрыть даже гримёрки похоронного бюро. Я слышал шёпот одной испуганной служанки о страшной ссоре в ту ночь. Это было убийство. Хладнокровное. И его покрыли. Сверху донизу. Потому что лорд Кэлторп был полезным винтиком в их машине, а честь одной девушки — ничто в сравнении с властью и золотом.

Он наконец перевёл на неё взгляд, и в его глазах горел уже знакомый ей холодный огонь, но теперь она понимала его природу. Это был не просто гнев. Это была ненависть, выкованная в печали и отчаянии, и закалённая годами бессилия.

— Вот кто они, — прошипел он. — Не какие-то бандиты с большой дороги. Это система. Сеть пауков в самых высоких кабинетах, которые плетут паутину из взяток, вымогательства и лжи. Они продают интересы страны, губят жизни и покрывают преступления, чтобы сохранить свою власть и богатство. Изабелла была для них лишь разменной монетой в большой игре. Её пожертвовали без колебаний.

Он выпрямился, и в его фигуре снова появилась та самая стальная воля, но теперь она была направлена не против Эвелины.

— С того дня я объявил им войну. Тихую. Методичную. Я стал тем, кем они хотели меня видеть — холодным, расчётливым циником, «Лордом Без Сердца», который занят лишь умножением своего богатства. Я встроился в их систему, чтобы изучать её изнутри. Я скупаю их долги, переманиваю их информаторов, собираю на каждого из них — на Кэлторпа, на его покровителей в Совете — папки компромата, кипу за кипой. Я рою под ними тоннель, камешек за камешком. Чтобы однажды обрушить всё это гнилое здание им на головы. Чтобы стереть их с лица земли, как они стёрли её.