— Год назад, в той же библиотеке, мы с тобой подписали контракт. Документ. Бумагу с пунктами, сроками и условиями. Он был нам нужен. Он дал тебе защиту, а мне — прикрытие. Он был началом. Но сейчас… сейчас тот контракт истёк. И если бы ты спросила меня сейчас, хочу ли я предложить тебе новый, я бы ответил: нет. Я не могу.

Он видел, как в её глазах на мгновение мелькнуло что-то — не страх, а вопрос. И он поспешил объяснить, его речь лилась теперь ровно и уверенно, как будто он наконец-то нашёл ту единственную, безупречную формулу правды.

— Я не могу предложить тебе новый контракт, потому что в него нельзя вписать пунктами то, что ты совершила. Нельзя прописать в параграфах верность, которую ты доказала, стоя одна против всего света, когда все, включая меня в моей камере, считали дело проигранным. Нельзя в графы и подграфы заключить ту силу духа, что спасла меня из самой чёрной бездны отчаяния и позора. Нельзя гарантировать санкциями или штрафами ту любовь… — его голос дрогнул, и он на секунду закрыл глаза, прежде чем продолжить, — ту любовь, что стала для меня воздухом, которым я дышу, светом, который я увидел, когда думал, что навсегда погрузился во тьму. Нет на свете такой бумаги, такого пергамента, который мог бы вместить всё это.

Он вытянул руку, не касаясь её, а словно очерчивая в воздухе невидимый контур чего-то огромного и бесценного.

— Поэтому я не предлагаю тебе контракт. Я предлагаю тебе единственное, что у меня осталось, единственное, что по-настоящему принадлежит мне после всего, что случилось. Я предлагаю тебе себя. Всего себя. Без остатка. Со всеми моими старыми ранами, которые, возможно, никогда не заживут до конца. Со всеми моими тайнами, которых теперь у нас с тобой общий сундук. Со всей моей вечной, неуёмной войной с несправедливостью, которая, я теперь знаю и принимаю, будет частью моей жизни всегда. Но эту войну, — его голос окреп, в нём зазвучала несгибаемая уверенность, — мы будем вести плечом к плечу. Не как командир и солдат. А как равные. Как союзники, которые выбрали друг друга не по необходимости, а по зову сердца.

Он умолк, давая ей и самому себе перевести дух. Его грудь тяжело вздымалась. В его глазах стояли слёзы, но он не отворачивался. Он смотрел ей прямо в глаза, и в этом взгляде было всё: и та боль, что он нёс, и та надежда, что она в него вселила, и та безмерная, благоговейная нежность, которую он, «Лорд Без Сердца», научился чувствовать только благодаря ей.

— И поэтому, — продолжил он, и каждое следующее слово было похоже на клятву, высекаемую на камне, — я прошу тебя. Не предлагаю сделку. Не ищу выгоды. Я прошу. Выйди за меня, Эвелина. Не по расчёту, не по принуждению обстоятельств, не для спасения репутации. Выйди за меня по той единственной, простой и вечной причине, по которой двое людей связывают свои судьбы в одну, идут вместе сквозь годы, радости и горести, до самого конца. Выйди за меня по любви.

Он снова замолчал, и тишина вокруг стала оглушительной. Казалось, даже птицы перестали щебетать, затаив дыхание.

— Стань моей настоящей герцогиней. Не по титулу, а по праву, которое ты завоевала своей кровью, умом и верностью. Стань моей женой в глазах Бога и людей. Стань моей любовью… моей единственной любовью на всю оставшуюся жизнь, какой бы долгой или короткой она ни была. Дай мне возможность каждое утро просыпаться с мыслью, что ты рядом. Дай мне право оберегать тебя, поддерживать тебя, идти с тобой рука об руку, куда бы ни повернула наша дорога.

Он протянул к ней руку, раскрыв ладонь. Это был жест не требования, а надежды. Жест человека, предлагающего своё сердце и ждущего, примет ли его вторая половинка.

— Скажи «да», Эвелина. И позволь нам начать всё сначала. На этот раз — навеки.

Он закончил. Его слова повисли в осеннем воздухе, смешавшись с солнечным светом и запахом земли. Всё, что было между ними — фиктивный брак, опасное партнёрство, страсть, боль разлуки, триумф воссоединения, неловкость последних дней — всё это сконцентрировалось в этом одном моменте, в этом одном вопросе, заданном на коленях среди опавших листьев.

Эвелина смотрела на него. Она не видела герцога, могущественного аристократа. Она видела человека. Своего человека. Того, чьи слабости стали ей дороги, чья сила вдохновляла, чья любовь, такая сложная и такая искренняя, стала смыслом её существования. Она чувствовала, как что-то тёплое и необъятное разливается у неё в груди, подступает к горлу, к глазам.

Она не плакала. Она улыбнулась. Та самая, редкая, истинная улыбка, которая преображала всё её лицо, делая его лучистым и невероятно красивым. Она видела в его глазах отражение этой улыбки и своё собственное лицо, и понимала — это её дом. Это её место в мире. Рядом с ним.

Она медленно, как бы давая ему насладиться этим мигом ожидания, опустила свою руку и положила её в его раскрытую ладонь. Её пальцы сомкнулись вокруг его пальцев, ощущая их знакомую, дорогую форму.

— Да, — сказала она. Чётко. Ясно. Без тени сомнения. — Да, Доминик. Я выйду за тебя. Не по контракту. По любви. Я стану твоей женой. Твоей герцогиней. Твоей любовью. На всю оставшуюся жизнь. И навеки.

Её слова, такие простые и такие окончательные, разбили последние остатки льда в его душе. Он издал сдавленный, счастливый звук, что-то между смехом и рыданием. Он поднялся с колена, не отпуская её руки, и притянул её к себе. Он обнял её так крепко, как будто хотел навсегда впитать её в себя, слиться в одно целое. Его лицо уткнулось в её волосы, и она чувствовала, как его тело слегка дрожит.

— Спасибо, — прошептал он ей в волосы, и это было то самое, недостающее «спасибо» за всё, что она для него сделала. — Спасибо, что нашла меня. Спасибо, что не отпустила. Спасибо, что сказала «да».

Они стояли так, обнявшись, на солнечной полянке, а вокруг них мир, казалось, снова пришёл в движение. Запели птицы, зашумел от лёгкого ветерка высохший лист на дубе. Они стояли, и в этом объятии был не просто конец одной истории. Было начало другой. Начало их настоящей, общей жизни. Без контрактов. Только с этим словом — «да», — которое было сильнее любой печати и любой клятвы.