Он открыл папку и извлёк несколько листов, заполненных аккуратным, убористым почерком. Передал их ей через стол.

— На первые четыре недели. Завтра, — он указал пальцем на верхнюю строку, не прикасаясь к бумаге, — визит портного для окончательной подгонки вашего нового гардероба. Послеполуденный приём графини Линдсей — чистая формальность, вас представят как мою супругу, достаточно пробыть полчаса. В среду — ваше первое заседание в комитете «Дамского общества помощи сиротам». Вы будете присутствовать в качестве почётного патрона от нашего дома. Я распорядился, чтобы вам предоставили годовые отчёты и текущие прошения для ознакомления.

Эвелина просматривала список. Каждый день был расписан по часам: визиты, ответные визиты, благотворительные собрания, уроки верховой езды в манеже (очевидно, считавшиеся необходимой частью образа), встреча с управляющим Бэнкрофтом для обсуждения хозяйственных счетов лондонского особняка (здесь её взгляд задержался — её пункт в контракте!), посещение Национальной галереи с группой других дам («для культурного обогащения и поддержания репутации»).

Это был не просто список дел. Это был её рабочий план. Инструкция по эксплуатации роли герцогини. В нём не было ни минуты на то, чтобы просто посидеть с книгой, прогуляться без цели или написать письмо отцу. Каждая минута была учтена, направлена на интеграцию её в высшее общество уже в новом, безупречном качестве.

— Это… весьма интенсивно, — наконец произнесла она, поднимая взгляд.

— Необходимо, — парировал он. — Нужно быстро и прочно закрепить ваш новый статус в общественном сознании. Пауза будет воспринята как неуверенность или, что хуже, как намёк на фиктивность союза. Кроме того, — он слегка откинулся на спинку стула, — занятость оставляет меньше времени для… рефлексии или нежелательных мыслей. Вы получаете то, о чём просили — обязанности. Вот они.

Он был беспощадно прав. Она хотела дела — он дал ей его в избытке. Он превращал её в публичный актив, эффективный и хорошо управляемый.

— А ваше расписание? — спросила она, больше из вежливости, чем из настоящего интереса.

— Моё время расписано на несколько месяцев вперёд, — ответил он просто. — Заседания в Палате лордов, дела имений, промышленные проекты. Наши пути будут пересекаться в основном на вечерних мероприятиях. О вашем присутствии на тех или иных из них вас будет заранее уведомлять мой секретарь, мистер Лоуренс.

Он допил кофе и поставил чашку на блюдце с тихим, но финальным звоном.

— У вас есть вопросы по расписанию?

Эвелина посмотрела на листы, на этот график, который должен был стать картой её новой жизни. Вопросов было много, но все они были не к нему, а к судьбе. Она покачала головой.

— Пока нет. Всё изложено предельно ясно.

— Хорошо. Тогда, пожалуй, на сегодня всё. Управляющий Бэнкрофт будет ждать вас в моём кабинете в три часа. — Он встал. Его движение было плавным и полным неоспоримой власти. — Приятного дня, герцогиня.

И с этими словами, оставив её за столом с недопитым кофе и папкой, полной чужих планов на её жизнь, он развернулся и вышел из комнаты. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком.

Эвелина осталась одна. Солнечный свет, такой яркий минуту назад, вдруг показался ей холодным. Она взяла папку и крепче сжала пальцами. Это был её якорь. Её поле битвы. И её тюремный график. Игра по его правилам началась не с бала, а вот здесь, за завтраком, с обсуждения расписания. И первым ходом было его полное и безоговорочное доминирование. Ей оставалось только подчиниться. Или найти в этих строках слабое место, лазейку для себя.

Она отпила остывший кофе, и горечь разлилась по языку, странным образом созвучная её настроению. Она собиралась встать и уйти в свои покои, чтобы пережить первый приступ отчаяния наедине, когда дверь в комнату снова бесшумно открылась.

Вошел не лакей. Вошел мужчина лет шестидесяти, в безупречном, но скромном чёрном сюртуке, с лицом, напоминающим высохшее зимнее яблоко — все в морщинах и складках, но твёрдое. В руках он держал ещё одну папку, потолще и потрёпанней. Он остановился на почтительном расстоянии и склонил голову.

— Ваша светлость. Прошу прощения за беспокойство. Я Бэнкрофт, управляющий его светлости по лондонской резиденции и городским делам. Его светлость распорядился предоставить вам для ознакомления и первичного утверждения счета по хозяйству за прошлый месяц.

Он произнёс это с ровной, почти монотонной интонацией, но в его маленьких, острых глазах таился вызов. Это был взгляд старого солдата, привыкшего к единоличному командованию на своей территории и теперь вынужденного терпеть присутствие нового, непрошенного офицера. Он явно ожидал, что она отмахнётся, кивнет или, в лучшем случае, поставит красивую подпись, не вникая.

Эвелина почувствовала, как по её спине пробежал разряд. Это был момент. Тот самый пункт в контракте, за который она боролась, материализовался в виде этого сухого человека с папкой. Неудача здесь означала бы не просто потерю лица. Это означало бы капитуляцию, признание, что её требование было пустой бравадой. Она медленно отложила папку с расписанием и выпрямила спину.

— Мистер Бэнкрофт. Прошу, садитесь, — её голос прозвучал тихо, но властно, тем тоном, которым её мать когда-то управляла целым штатом слуг.

Бэнкрофт слегка удивился, но без слов занял стул напротив, аккуратно положив папку на стол. Он открыл её. Внутри лежали десятки листов, испещрённых колонками цифр, пометками и печатями поставщиков.

— Счета сгруппированы по категориям, ваша светлость: кухня и провизия, винный погреб, содержание конюшни и экипажей, жалованье прислуги, уголь и дрова, прачечная, закупка предметов интерьера, мелкий ремонт…

Он начал монотонно перечислять, но Эвелина перебила его, протянув руку.

— Позвольте я посмотрю.

Она взяла первую пачку — счета от мясника, бакалейщика, молочной фермы. Цифры прыгали перед глазами. Фунты, шиллинги, пенсы. Суммы были астрономическими. Цена за одну поставку дичи могла бы прокормить её прежний дом неделю. Вместо того чтобы растеряться, она ощутила странное, холодное спокойствие. Это был язык, который она могла понять. Язык порядка, логики, обмена. В отличие от туманного языка светских условностей, здесь можно было задавать вопросы.

— Мистер Бэнкрофт, — сказала она, указывая на строку. — Поставки говядины от «Пёрвис и сын». Цена за фунт здесь на два пенса выше, чем в счёте от «Харгривз», который идёт следом. Почему мы закупаем у двух поставщиков по разной цене?

Управляющий замер. Его пальцы, лежавшие на столе, слегка дрогнули. Он не ожидал, что она начнёт не с подписи, а с сравнения.

— Это… «Пёрвис» поставляет отборную вырезку для его светлости и официальных обедов, ваша светлость. «Харгривз» — для кухни персонала. Разное качество мяса.

— Я вижу, — Эвелина кивнула, её глаза уже бежали по следующим строкам. — А количество угля, закупленное в прошлом месяце, на двадцать процентов превышает закупку за аналогичный период прошлого года, при том что зима была мягче. С чем это связано? Неисправность котлов? Потери при хранении?

Бэнкрофт слегка откашлялся. Его тон из нейтрального стал чуть более уважительным, хотя в нём и сквозила лёгкая досада.

— Были проведены профилактические работы на главном котле, ваша светлость. Требовалось поддерживать высокую температуру для просушки кирпичной кладки после ремонта дымохода. Отчёт о ремонте приложен в разделе «Хозяйственные работы».

— Понятно. Покажите мне, пожалуйста, — она продолжила листать, задавая короткие, точные вопросы о крупных расходах, сверяла подписи, интересовалась системами учёта. Она не пыталась уличить его в чём-то, не играла в ревизора. Она вникала. Она демонстрировала, что её мозг работает, что она способна анализировать, что её интерес — не прихоть, а намерение.