Дверь открылась бесшумно. Миссис Бартоломью вошла, неся серебряный поднос с маленьким кофейником и чашкой. За ней шла молоденькая, испуганно-сосредоточенная девушка-камеристка с кувшином горячей воды.

— Доброе утро, ваша светлость. Кофе. Ванна уже приготовлена в смежной комнате.

Всё было продумано до мелочей. Не нужно было ни о чём просить, ни за чем посылать. Её личная воля в этих стенах становилась ненужной. Её обслуживали. И в этом обслуживании была страшная, унизительная отстранённость.

Пока она сидела в огромной мраморной ванне, пытаясь согреться в горячей воде, которая казалась прохладной от окружающего холода, камеристка молча, с потушенным взглядом, готовила одежду. Ни одного лишнего слова. Только шёпот ткани.

После ванны начался ритуал одевания. Это не было привычной суетой с Молли, которая могла покритиковать фасон или рассказать свежую сплетню из кухни. Это был церемониал. Миссис Бартоломью, с лицом, как изваяние, помогала ей надеть нижнее белье, чулки, многослойные нижние юбки. Каждое движение было выверенным, профессиональным и ледяным. Платье, выбранное, очевидно, не ею, а кем-то ещё (управляющей? самим герцогом?), было изящным, утренним, из светло-серого шерстяного крепа. Скромное, дорогое, безупречно соответствующее рангу молодой герцогини. И абсолютно безликое.

Когда последняя пуговица на лифе была застёгнута, а волосы убраны в строгую, но элегантную причёску (руки парикмахера были удивительно ловкими и безжизненными), Эвелина посмотрела в огромное трюмо. В отражении на неё смотрела незнакомая женщина. Холодная, прекрасная, одетая с безупречным вкусом кукла. Её собственные глаза казались чужими — слишком большими, слишком тёмными на бледном лице.

— Его светлость ожидает в Синей утренней комнате, — проинформировала миссис Бартоломью, словно диктуя маршрут делегации на переговоры.

Эвелина кивнула и вышла из спальни в гостиную своих апартаментов. При дневном свете они казались ещё более огромными и пустыми. Высокие потолки, дорогая мебель, расставленная с геометрической точностью, картины в золочёных рамах на стенах — пейзажи и натюрморты, ни одного портрета, ни одной личной вещи. Её собственный небольшой сундук с безделушками из дома, привезённый накануне, одиноко стоял в углу, нераспакованный, словно его присутствие здесь было досадной оплошностью.

Она подошла к одному из высоких окон и раздвинула тяжёлую портьеру. Внизу расстилался парк Блэквуд-Хауса. Безупречный, как гравюра. Строгие геометрические дорожки, подстриженные до миллиметра кусты, статуи в нишах из зелени. Ни единого сорняка, ни одного опавшего листа, который осмелился бы нарушить порядок. Даже природа здесь подчинялась железной воле. За высокой чугунной оградой виднелись крыши Лондона, но они казались частью другого, недоступного теперь мира.

Ощущение было физическим. Не просто одиночество. Плен. Тщательно замаскированный, роскошно обставленный, но от этого не менее реальный. Золотая клетка с бархатными стенами и решётками из правил и условностей. Воздух здесь был слишком чистым, слишком тихим. Нечем было дышать.

В груди у неё сжалось что-то холодное и тяжёлое. Это было не горе. Это было осознание. Осознание того, что её новая жизнь — это бесконечный лабиринт таких же безупречных, пустых комнат, таких же молчаливых слуг, таких же прогулок по выверенному парку под оценивающими взглядами. Год этого. 365 дней.

Лёгкий, почти неслышный кашель миссис Бартоломью напомнил о времени.

— Его светлость не любит, когда опаздывают к завтраку, ваша светлость.

Эвелина отпустила портьеру. Ткань мягко шурша, закрыла вид на парк. Она повернулась к двери, ведущей в коридор, в этот лабиринт. Её лицо в момент поворота, пойманное в зеркало, было спокойным и холодным. Маска герцогини Блэквуд была надета. Пора было выходить на сцену. Первый акт частной жизни, регламентированной контрактом, начинался с совместного завтрака. И ей предстояло играть свою роль так же безупречно, как всё было убрано в этом проклятом, идеальном доме.

Синяя утренняя комната оказалась небольшим, солнечным будуаром на первом этаже, с окнами, выходящими в восточную часть сада. Солнце падало на сиреневый паркет и отражалось в хрустале на сервированном столе. Здесь пахло кофе, свежими круассанами и воском для мебели. Комната была красивой, уютной и абсолютно нейтральной. Ни одной личной вещи. Идеальное место для деловых переговоров.

Герцог уже сидел во главе небольшого стола, когда Эвелина вошла. Он не встал, но слегка кивнул, указывая на стул напротив. Он читал газету, и Эвелина успела заметить заголовок, прежде чем он аккуратно сложил лист и отложил его в сторону. В заголовке мелькнуло её новое имя: «Герцогиня Блэквуд: самая загадочная свадьба сезона».

— Доброе утро, — произнёс он. Его голос был ровным, как всегда. Он был одет в безупречный тёмно-серый сюртук для утреннего приёма. — Надеюсь, вы хорошо отдохнули.

Фраза была формальностью, и она ответила в том же духе.

— Доброе утро. Да, благодарю вас. Покои очень… комфортабельны.

Она села. Лакей, стоявший у буфета, тут же приблизился, чтобы налить ей кофе. Молчание длилось ровно столько, сколько потребовалось, чтобы разлить напитки, положить на тарелки еду и отойти. Оставшись в относительном уединении (слуга отошёл к стене, готовый появиться по первому знаку), герцог взял свой кофе.

— Поскольку наша совместная жизнь обретает практические очертания, — начал он, не глядя на неё, а созерцая пар в своей чашке, — следует уточнить правила игры. Устный контракт, если угодно, дополняющий письменный.

Эвелина положила ложку. Её внимание стало острым, как лезвие.

— Я слушаю.

— Публичная сфера, — сказал он чётко, как будто диктовал писцу. — Наше взаимодействие должно создавать картину гармоничного, взаимно уважительного союза. Это включает: обмен любезностями на людях, внимание к словам друг друга, лёгкие, необязывающие касания — помощь снять пальто, рука под локоть. Участие в светских мероприятиях как пара, если того требует протокол или моё расписание. Ваша осанка, выражение лица и темы для разговоров должны соответствовать вашему новому статусу и не вызывать вопросов.

Он сделал небольшую паузу, дав ей впитать информацию.

— Это означает, что любые личные разногласия, неудовольствия или… особенности нашего соглашения остаются за закрытыми дверями. Для внешнего мира мы — образец.

— Я понимаю, — тихо сказала Эвелина. — Маска должна быть безупречной.

Он кивнул, одобряя точность формулировки.

— Именно. Теперь что касается частной жизни. Здесь действует принцип суверенитета и эффективности. Мы уважаем личные границы друг друга. Ваши апартаменты — ваша территория, мои — моя. Вход только по приглашению или в случае крайней, неотложной необходимости. Общение между нами в стенах дома будет сводиться к обсуждению практических вопросов: расписания, хозяйственные дела, вопросы, касающиеся вашей благотворительной деятельности или публичных обязательств.

Он посмотрел на неё прямо, и в его серых глазах не было ничего, кроме холодной ясности.

— Мы не будем навязывать друг другу общество. Не будем делиться личными переживаниями или искать эмоциональной близости. Это не входит в условия нашей сделки и может привести к ненужным осложнениям. Четкость и дистанция — залог успешного выполнения контракта.

Эвелина почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Он очерчивал границы так же чётко, как архитектор размечает план здания. Никаких намёков на возможность чего-то большего. Никаких пробелов для непредвиденного. Это было… облегчающе. И бесконечно одиноко.

— Это разумно, — сказала она, и её собственный голос прозвучал удивительно спокойно. — Я предпочитаю ясность.

— Рад, что мы понимаем друг друга, — произнёс он без тени радости в голосе. Затем он отодвинул от себя чашку и взял со свободного стула рядом папку из тёмно-синей кожи. — Теперь к практическим вопросам. Ваше расписание.