Она же, сидящая справа от него, стала центром тихого притяжения. Она не стремилась блистать остроумием. Она задавала вопросы. Про урожай прошлого года. Про проблемы с овчарнями. Про то, как местная школа пережила последние морозы. Её вопросы не были праздными — они были продуманными, основанными на том, что она успела узнать от Лоуренса и из хозяйственных отчётов. И люди, сначала удивлённые, постепенно начинали отвечать. Сначала сдержанно, потом всё охотнее. Они видели, что она не просто вежливо кивает, а слушает. И в этом простом акте внимания было больше уважения к их миру, чем в любых льстивых речах.

Но напряжение, это подспудное, режущее нервы ожидание, не исчезало. Оно витало между глотками вина, в паузах между фразами. Все ждали. Ждали промаха, неловкости, намёка на лондонскую легкомысленность или, что хуже, на ту самую «бурную историю». Ждали, когда ледник под названием «герцог Блэквуд» даст трещину из-за своей неподходящей жены.

А Эвелина, чувствуя этот невидимый настрой, как охотник чувствует направление ветра, лишь сидела прямее, говорила тише и яснее, а её глаза, тёплые и внимательные для тех, кто отвечал ей искренностью, становились такими же холодными и непроницаемыми, как у её мужа, для тех, чьи взгляды были слишком пристальны и недобры. Она играла свою роль. Но играла её не как актриса, заученно повторяющая текст, а как полководец, занявший выгодную позицию и готовый к любой атаке. И эта готовность, это спокойное достоинство, начали понемногу менять атмосферу в зале. Лёд ещё не тронулся, но под ним уже чувствовалось течение.

Ужин подходил к концу, воздух в зале сгустился от запахов яств, воска и человеческих запахов. Напряжение, казалось, немного ослабло, сменившись сытым, полусонным гулом. Вино делало своё дело, языки развязывались, смех становился громче. Именно в эту ловушку расслабленной бдительности и ждала леди Фаншо.

Она сидела почти напротив Эвелины, через стол, рядом со своим тучным, безразличным ко всему, кроме жаркого, супругом. Леди Фаншо была худой, с лицом птицы-хищника и глазами, которые видели не предметы, а только их цену и статус. Её муж был одним из самых крупных арендаторов, но её амбиции всегда простирались дальше овчарен и пахотных полос. Брак её дочери за младшего отпрыска Блэквудов был её навязчивой идеей, разрушенной появлением Эвелины. И теперь, подогретая обидами и хорошей порцией крепкого хереса, она решила нанести удар.

Тишина упала внезапно, словно кто-то выхватил звук из зала. Леди Фаншо подняла свой бокал, её тонкие губы растянулись в сладчайшей, ядовитой улыбке. Все взгляды, как по команде, устремились к ней, а затем — к Эвелине.

— Моя дорогая герцогиня, — начала леди Фаншо, и её голос, высокий и пронзительный, резал тишину, как стекло. — Я просто не могу не выразить своего восхищения. Вы так… безупречно справляетесь с ролью хозяйки Олдриджа. Просто удивительно. Прямо-таки образец для подражания.

Она сделала театральную паузу, позволяя своим словам повиснуть в воздухе, пропитанном внезапным, леденящим предчувствием.

— Особенно, — продолжила она, и её голос стал слаще мёда, — если учесть вашу… как бы это помягче сказать… такую бурную лондонскую историю. О, мы все, конечно, слышали… истории. — Она томно взмахнула платочком. — Но видеть вас здесь, в этом святилище нашей старинной семьи, столь… преображённой… Это поистине вдохновляет.

Она приложила руку к груди, изображая умиление.

— Должно быть, наш дорогой герцог, — и здесь она бросила быстрый, сияющий взгляд на Доминика, который сидел, не шелохнувшись, его лицо было маской из мрамора, — обладает поистине христианским милосердием и широтой души, чтобы… как бы это сказать… дать приют такой… раскаявшейся душе. Это так благородно. Так… возвышенно.

Последнее слово она прошипела с таким сладким злорадством, что у нескольких дам перехватило дыхание. Леди Фаншо не просто намекала на скандал. Она выставляла его как общеизвестный факт, приправляя его лицемерным сочувствием и ядом. Она называла Эвелину раскаявшейся душой, падшей женщиной, облагодетельствованной свыше. Это был удар ниже пояса, рассчитанный на публичное унижение, на проверку, сломается ли эта южная выскочка, заплачет ли, покраснеет ли, оправдается ли.

В зале воцарилась мёртвая, звенящая тишина. Даже слуги у стен замерли, затаив дыхание. Все смотрели на Эвелину. Ждали её реакции. Ждали, как треснет безупречный фасад.

Эвелина не шелохнулась. Она не опустила глаз, не изменилась в лице. Её руки, лежащие на столе, оставались спокойными. Она медленно, с королевским достоинством, отпила из своего бокала воду (она почти не прикасалась к вину весь вечер) и поставила его на место с тихим, чётким стуком. Звук был негромким, но в этой тишине он прозвучал как вызов.

Затем она подняла глаза и встретилась взглядом с леди Фаншо. В её глазах не было ни гнева, ни стыда, ни страха. Был лишь холодный, бездонный, аналитический интерес, очень похожий на взгляд её мужа в его самые отстранённые моменты.

Тишина растягивалась, становясь невыносимой. Все ждали. И тогда Эвелина заговорила.

— Ваши слова, леди Фаншо, — начала Эвелина, и каждое слово падало, точно отмеренное, — лучше всего характеризуют не мою историю, а подлинную широту души и благородство моего мужа. За что ему, безусловно, глубокая благодарность.

Она сделала микроскопическую паузу, позволяя этому комплименту в адрес герцога — столь же формальному, сколь и безупречному, — достичь слуха каждого. Она не оправдывалась. Она переводила стрелки, вознося его. Это был первый, мастерский ход.

— Однако, — продолжила она, и тут её голос приобрёл лёгкую, почти неуловимую стальную ноту, — вы ошибаетесь в одном, сударыня.

В зале замерли даже те, кто перестал дышать. «Ошибаетесь». Она осмелилась сказать это. Прямо. В лицо.

— Его светлость проявил не милосердие, — произнесла Эвелина, и теперь её взгляд, тёплый и внимательный к другим, стал таким же холодным и острым, как горный лёд, — а проницательность. Он оказался способен разглядеть там, где другие видели лишь плод праздных сплетен и поверхностных суждений, — характер. Характер, достойный имени, которое я теперь имею честь носить и которое буду защищать как свою собственную честь.

Она не отрицала «историю». Она возвышала её до испытания, которое её характер с честью прошёл. Она превращала позор в достоинство. И делала это, не отрекаясь от мужа, а, напротив, делая его своим главным свидетелем и покровителем.

— И позвольте мне заверить вас, леди Фаншо, и всех собравшихся здесь друзей нашего дома, — её голос снова стал ровным, почти торжественным, — что моя преданность дому Блэквуд, его интересам, его землям и его людям столь же несомненна и неколебима, как камни, из которых сложены стены этого замка.

Она закончила. Не извиняясь. Не прося прощения. Заявляя о себе как о полноправной, сильной хозяйке, чья лояльность — не вынужденная плата за спасение, а осознанный выбор и внутренняя крепость.

Тишина, повисшая после её слов, была иной. Не шокированной, а ошеломлённой. Затем откуда-то справа раздался сдержанный, одобрительный кашель старого полковника. Кто-то тихо переставил бокал. Леди Фаншо сидела, будто её ударили по лицу. Её сладкая улыбка застыла, затем сползла, обнажив тонкие, сжатые в бессильной злобе губы. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но её муж, наконец оторвавшись от созерцания скатерти, тяжёлой рукой накрыл её ладонь своей, и этот жест был красноречивее любых слов. Игра проиграна.

И тогда Эвелина, позволив своей реплике сделать своё дело, медленно перевела взгляд. Не на побеждённую Фаншо. А на него. На герцога.

Он сидел все так же неподвижно. Его лицо по-прежнему было бесстрастной маской. Ни один мускул не дрогнул. Но его глаза… Его глаза, обычно пустые и отстранённые, как замёрзшие озёра, теперь были прикованы к ней. И в них не было ни гнева, ни раздражения, ни даже простого одобрения.