Ощутив ледяное дыхание недоверия в словах герцога, Эвелина не погрузилась в панику. Напротив, внутри неё вспыхнуло знакомое, холодное пламя решимости. Если он видел в ней слабое звено, она докажет обратное. Если он ожидал пассивной марионетки, он получит хозяйку. Пусть и в рамках, им же установленных.
На следующее утро, вместо того чтобы ждать указаний от Лоуренса или ключницы, она сама вызвала их к себе. В той же гостиной, где герцог ставил ей условия, теперь царила иная атмосфера — деловая и сосредоточенная.
— Мистер Лоуренс, список гостей и план рассадки, пожалуйста, — сказала она без предисловий, когда секретарь вошёл. — И прошу вас присутствовать. Ваше знание местных… особенностей будет незаменимо.
Лоуренс, скрывая лёгкую улыбку за привычной маской учтивости, разложил перед ней документы. Список был длинным: соседние сквайры, викарий, зажиточные йомены, арендующие у Блэквудов лучшие земли. Возле некоторых имён стояли карандашные пометки Лоуренса: «ревностный традиционалист», «склонен к выпивке», «дочь на выданье».
Эвелина изучала план рассадки за длинным столом в Большом зале.
— Лорд Хейвуд сидит напротив сэра Джорджа? — уточнила она, указывая на два имени. — Мистер Лоуренс, между ними не застарелый ли спор о межевых знаках?
Лоуренс почти незаметно кивнул, восхищение мелькнуло в его глазах.
— Совершенно верно, ваша светлость. Лет пятнадцать как. Лучше бы их разделить.
— Тогда поменяем местами сэра Джорджа и доктора Элмса. А мисс Хейвуд… посадим её не рядом с сыном викария, а напротив молодого мистера Фэрроу. Судя по вашей пометке, его отец был бы не против такого соседства.
Она говорила тихо, но уверенно, перемещая воображаемые карточки с именами по воображаемому столу. Это была не игра в куклы. Это была стратегия. Предотвращение конфликтов и поощрение полезных связей.
Затем она отправилась на кухню — место, куда ни одна прежняя леди Олдриджа, по словам перепуганного повара, не заглядывала десятилетиями. Гигантское, закопчённое помещение гудело, как улей, но затихло при её появлении.
— Меню, пожалуйста, — попросила Эвелина у толстого, вспотевшего мастера Бригса.
Тот, запинаясь, начал зачитывать: дичь, дичь, ещё дичь, тяжёлые пудинги, реки портвейна. Меню, рассчитанное на демонстрацию богатства, а не на удовольствие гостей или состояние погреба.
— Мастер Бригс, — мягко прервала его Эвелина, — я уверена, ваши фаршированные фазаны — восьмое чудо света. Но, возможно, стоит разнообразить? Может, начать с лёгкого бульона с пряными травами? А на горячее — не только грудь дикого кабана, но и, скажем, запечённого лосося из нашей реки? Это почтёт и ваше мастерство, и щедрость здешних вод. И десерты… Может, меньше безе и больше яблочных пирогов со сливками? Сезонные, домашние.
Она не критиковала. Она предлагала. И в её предложениях был не только вкус, но и экономический расчёт: лосось был дешевле привозных деликатесов, яблоки — свои. Повар, сначала насупившийся, постепенно начал кивать, в его глазах загорелся азарт настоящего творца, которому наконец-то дали проявить фантазию, а не просто выполнять древний, жирный ритуал.
Затем — украшения. Вместо того чтобы велеть принести все серебряные канделябры из кладовой (что сделало бы зал похожим на усыпальницу), она попросила зелени: ветви сосны и падуба, зимние ягоды, шишки. «Чтобы напомнить о лесе, который кормит и нас, и наших гостей», — объяснила она миссис Элтон. Ключница, уже проникшаяся уважением к практичной хозяйке, с энтузиазмом взялась за дело.
Всё это не осталось незамеченным. Раз или два, проходя по галерее, Эвелина ловила на себе взгляд герцога. Он стоял у окна, наблюдая, как во внутреннем дворе слуги по её указанию таскали тяжёлые жаровни для дополнительного обогрева зала, или прислушивался к её тихому, но внятному разговору с главным виночерпием о разумном количестве хереса перед ужином. Его лицо не выражало ничего, но в уголке его глаза, в лёгком напряжении возле губ, читалось не ожидаемое им раздражение, а удивление. Лёгкое, почти незаметное, но настоящее. Он видел не хаос и не самодеятельность, а чёткое, продуманное управление.
А мистер Лоуренс был её тенью и щитом. Он мягко направлял: «Викарий, ваша светлость, не ест зайчатину, считает её нечистой», или: «Для семьи Гринвуд лучше поставить дополнительный подсвечник, глава семьи плохо видит». Он не брал инициативу, но его советы были точны и вовремя. Иногда, встретив её взгляд после удачно решённой проблемы, он позволял себе едва уловимую, одобрительную полуулыбку, быстро скрываемую под маской невозмутимости.
И замок, эта громада камня и тишины, на несколько дней ожил. Не праздничной суетой, а целеустремлённой, осмысленной деятельностью. Скрипели тележки с провизией, пахло хвоёй и горячим воском, в дальних комнатах чистили и штопали скатерти. Страх в глазах слуг окончательно сменился занятостью, а затем — смутной, горделивой надеждой. Их герцогиня не просто отдавала приказы. Она вникала. Она думала о том, чтобы гостям было тепло, чтобы еда была вкусной, чтобы не было ссор за столом. Она готовила замок не к показухе, а к достойному приёму. И в этом был смысл.
Эвелина, ложась спать накануне ужина, чувствовала не страх, а сосредоточенную усталость капитана накануне сражения. Она сделала всё, что могла, в отведённых ей рамках. Теперь оставалось выйти на поле боя — в Бальный зал Олдриджа — и сыграть свою роль безупречно. Но теперь у неё была не только роль. У неё была команда и тщательно продуманный план. И, как она заметила, у самого строгого зрителя — проблеск неожиданного интереса в глазах.
Субботний вечер опустился на Олдридж тяжёлым, звёздным пологом. Морозный воздух за окнами звенел тишиной, нарушаемой лишь редким скрипом полозьев и ржаньем лошадей. Гости прибывали не каретами-кабриолетами, а солидными, дорожными экипажами и верхом — люди, для которых двадцать миль по зимней дороге были не препятствием, а привычным делом.
Большой зал, освещённый не хрустальными люстрами, а сотнями свечей в железных и оловянных подсвечниках, преобразился. Пахло не пылью и сыростью, а хвоёй, воском, жареным мясом и тёплым хлебом. Зелёные гирлянды из сосны и падуба, перевитые алыми лентами, украшали камин и стены, добавляя суровому помещению ноту жизнестойкости, а не вычурности.
Герцог и Эвелина встречали гостей у дверей зала. Он — в строгом тёмно-синем сюртуке, бесстрастный и непроницаемый, как башня своего замка. Она — в платье из тёмно-зелёного бархата, простого покроя, но безупречно сидящем, с единственным украшением — скромной брошью с осколком горного хрусталя у горла. Не лондонский блеск, а достоинство, соответствующее месту.
Гости подходили, кланялись, представлялись. Это были не утончённые светские львы. Это были хозяева земли: мужчины с руками, знавшими плуг и ружьё, с лицами, обветренными северными ветрами; женщины в добротных, не самых модных платьях, с умными, оценивающими глазами. Их поклоны были почтительны, но не раболепны. Взгляды, брошенные на Эвелину, были острыми, как лезвие косы.
— Леди Олдридж… Добро пожаловать в наши края, — говорил седой сквайр с шрамом через бровь, и в его тоне звучало не столько приветствие, сколько испытание.
— Надеюсь, наши суровые зимы не слишком пугают южанку, — добавляла его супруга, и её улыбка не достигала глаз.
Эвелина отвечала с той же спокойной, мягкой вежливостью, что и они.
— Благодарю вас. Суровость, как я успела заметить, часто скрывает крепость духа. А крепость всегда вызывает уважение.
Её ответы были подобны ударам опытного фехтовальщика: парирование с последующим мягким, но твёрдым давлением. Она не лебезила, не оправдывалась. Она держалась с тем же естественным достоинством, с каким держалась бы у себя в лондонской гостиной, но с поправкой на местный, более прямой тон.
За столом, под гул приглушённых разговоров и звон приборов, атмосфера была густой, как кисель. Вино лилось, блюда сменяли друг друга (лосось был встречен одобрительным гулом, яблочные пироги — почти восторженным), но лёд растаял не до конца. Герцог сидел во главе стола, безупречный и отстранённый. Он поддерживал необходимый минимум разговора со своим ближайшим соседом — старым полковником в отставке — но его внимание, казалось, было рассеянным. Однако Эвелина заметила, как его взгляд время от времени, холодный и оценивающий, скользил по залу, по гостям, по… ней.
