Его флирт был дерзким, непосредственным и оглушительно ярким на фоне всего, что окружало Эвелину последние месяцы. Она, слегка ошеломлённая, сделала реверанс.

— Леди Эвелина Блэквуд, — представилась она, чувствуя, как на неё пристально смотрит герцог со своих высот.

— Блэквуд? — Себастьян притворно изумился, подноя руку к сердцу. — Неужели мой угрюмый братец наконец-то совершил нечто, достойное упоминания в приличном обществе, кроме увеличения доходов с рудников? Поздравляю, сударыня! Вы совершили чудо, на которое не способна была ни одна женщина в королевстве. Добро пожаловать в нашу… весёлую семейку.

Он произнёс последние слова с такой сладкой, ядовитой интонацией, что Эвелина почувствовала лёгкий озноб. Герцог, не меняясь в лице, сделал шаг вперёд.

— Хватит паясничать, Себастьян. Герцогиня устала с дороги, — его голос прозвучал как лезвие, отсекающее шутку. — Кендалл, распорядись насчёт багажа лорда Себастьяна. Отведите ему комнаты в западном крыле. Подальше от библиотеки.

Последняя фраза прозвучала как намёк, понятный обоим братьям. Себастьян только рассмеялся.

— Как всегда радушен, брат! Вечно ты меня баловал лучшими видами… на внутренний двор. Ну что ж, я пойду, распаковывать свои безделушки. А вы, дорогая невестка, — он снова обратился к Эвелине, и его взгляд стал оценивающим, — я надеюсь, вы спасёте меня от смертельной скуки за обедом. Я умираю от желания узнать, как вы… справляетесь здесь.

С этими словами, насвистывая какую-то модную арию, он проследовал за дворецким внутрь замка, оставив после себя вихрь нарушенного спокойствия, запах дорогих духов и ощущение, что в тщательно выверенный механизм жизни Олдриджа только что бросили горсть песка. Тишина сомкнулась вновь, но теперь она была напряжённой, выжидающей. Игра, и без того сложная, только что обрела нового, непредсказуемого игрока.

Лорд Себастьян Блэквуд оказался не просто гостем. Он стал стихийным бедствием, циклоном в мире вечного антициклона. Олдридж, содрогнувшись от первого удара, теперь пытался встроить эту неудобную, яркую энергию в свои древние стены, и это получалось плохо.

Контраст был разительным с первого же утра. Пока герцог в свои привычные предрассветные часы уже объезжал угодья, Себастьян сладко спал. Он появился в столовой к одиннадцати, свежий, благоухающий, в невероятно изящном шлафроке, и потребовал на завтрак не овсянку и яйца, а устриц, теплые круассаны и кофе «такого, как в парижском „Кафе де ля Пэ“». Повар, старый Бригс, чуть не получил инфаркт.

И именно за завтраком, куда Эвелина, вопреки обыкновению, спустилась (частично из вежливости, частично из любопытства), контраст проявился во всей красе.

Доминик уже вернулся, его сапоги были чуть забрызганы грязью с дороги. Он сидел во главе стола, просматривая почту, и его присутствие было похоже на ледяную скалу посреди комнаты. Себастьян же влетел в столовую, словно луч солнца, прорвавшийся сквозь облака.

— Брат! Уже за работой? — воскликнул он, хлопнув Доминика по плечу с такой фамильярностью, от которой все присутствующие слуги замерли. — Оставь эти скучные бумаги! Посмотри, какое утро! Правда, унылое, промозглое и отдаёт сыростью, но всё же утро!

Доминик даже не вздрогнул. Он медленно поднял взгляд от письма.

— У меня есть обязанности, Себастьян. В отличие от некоторых. Ты обеспокоил повара своими фантазиями. В Олдридже нет парижских круассанов.

— Ну и что? — Себастьян без приглашения уселся рядом с Эвелиной, ослепительно улыбаясь ей. — Можно же выдумать! Воображение, братец, воображение! Это то, чего тебе всегда так не хватало. Ах, доброе утро, дорогая герцогиня! Вы сегодня выглядите… как первый подснежник, проклюнувшийся из-под этого вечного льда. Прямо-таки внушаете надежду.

Эвелина, поймавшая на себе острый, ничего не выражающий взгляд герцога, смутилась.

— Доброе утро, лорд Себастьян. Вы… слишком любезны.

— Любезность — моя единственная добродетель, — парировал он, подмигнув. — В отличие от моего брата, чьи добродетели столь многочисленны и серьёзны, что их список можно использовать как снотворное.

Доминик отложил письмо. Его движение было спокойным, но в воздухе что-то натянулось.

— Если тебе нечем заняться, кроме как отпускать остроты за столом, я могу предоставить тебе список насущных проблем в имении. Болото у мельницы требует осушения.

— О, Боже упаси! — Себастьян засмеялся, отхлебнув кофе, который принёс дрожащий лакей (не парижский, но крепкий). — Ты знаешь, я терпеть не могу сырость. И труд. И всё, что пахнет необходимостью. Я предпочитаю пахнуть жасмином и свободой.

Он повернулся к Эвелине, полностью игнорируя брата.

— Скажите, герцогиня, как вы убиваете время в этой величественной тюрьме? Кроме как, разумеется, созерцанием моего брата, чья красота, конечно, холодна и величественна, как айсберг, но от этого не менее завораживающая.

Эвелина почувствовала, как её щёки начинают гореть. Она видела, как пальцы Доминика, лежащие на столе, слегка постукивают по дереву — единственный признак внутреннего напряжения.

— Я… читаю. Занимаюсь хозяйством, — осторожно ответила она.

— Хозяйство! — Себастьян аж присвистнул. — Вот это героизм! Управлять армией слуг, которые смотрят на тебя, как призраки, и боятся чихнуть без приказа. Должно быть, ты человек недюжинной силы духа. Или отчаянной скуки.

— Себастьян, — голос герцога прозвучал тихо, но в нём была сталь. — Твои суждения так же поверхностны, как и твои интересы. Не утруждай герцогиню.

— Ах, вот он — классический Доминик! — воскликнул Себастьян, не смущаясь. — Всегда защищает, всегда контролирует. Не волнуйся, брат, я не украду твою прекрасную жену. Хотя, — он снова повернулся к Эвелине, и его взгляд стал игриво-заговорщицким, — если тебе когда-нибудь наскучит эта тишина и порядок, я знаю в Лондоне такие салоны, где можно забыть обо всём на свете. Кроме удовольствия, разумеется.

Это было уже слишком. Эвелина видела, как в глазах герцога, обычно пустых, вспыхивает знакомая ей по их ночной встрече усталость, смешанная с глухим раздражением. Он устал от этой игры. Устал от необходимости терпеть этого «солнечного» брата, который одним своим существованием высвечивал всё, что Доминик так тщательно скрывал за своими стенами и правилами.

— Герцогиня, — сказал Доминик, вставая. Его движение было плавным и полным неоспоримого авторитета. — Меня ждут дела. Ты извини. Себастьян, если тебе нужны развлечения — библиотека в твоём распоряжении. Только, ради всего святого, не переставляй книги. Система существует не просто так.

— Система! — с комичным ужасом воскликнул Себастьян, когда брат вышел. — Слышали, герцогиня? Всё в его жизни — система. Чувства, мысли, даже, я подозреваю, сны. — Он вздохнул, но в его глазах не было грусти, лишь привычная, язвительная насмешка. — Бедный Доминик. Он так боится хаоса, что заморозил сам себя. А ты, моя дорогая, — его взгляд стал вдруг более внимательным, изучающим, — кажется, единственная, кто рискнул подойти к этому айсбергу достаточно близко. Интересно, чувствуешь ли ты уже холод?

С этими словами он допил кофе, вскочил и, насвистывая, направился к выходу, оставив Эвелину одну в столовой, полной недосказанности и странного, беспокойного ощущения, что этот легкомысленный человек только что заложил мину под фундамент её спокойствия.

Вечером того же дня Эвелина, пытаясь уйти от навязчивого гула, который Себастьян привнёс в замок, укрылась в библиотеке. Здесь, среди запаха старой кожи и бумаги, царил привычный, строгий порядок её мужа. Она искала томик итальянских сонетов — что-то далёкое от суровой реальности Камберленда.

Она уже протянула руку к нужной полке, когда услышала за спиной мягкий, насмешливый голос: