Лоуренс выпрямился. Нет, не выпрямился — скорее, в нём что-то напряглось, собралось в тугой, болезненный узел решимости. Следы паники и растерянности словно стёрлись, уступив место знакомой ей сосредоточенности. Он был виноват. Он был сломлен. Но он также был профессионалом, которого только что поставили перед чёткой, пусть и невероятной, задачей. И в этой задаче была его единственная нить к искуплению.

— Слушаюсь, ваша светлость, — произнёс он твёрже, чем всё, что он говорил с того утра, и, не кланяясь, развернулся, чтобы исчезнуть в полумраке коридора.

Эвелина осталась одна. Адреналин, подпитывавший её последние часы, начал отступать, обнажая ледяную усталость. Она опустилась в кресло у холодного камина и закрыла глаза. В ушах ещё стоял гул голосов в зале совета, шелест падающих визитных карточек, плачущие слова Сесилии. Но поверх этого гула теперь звучал ровный, спокойный голос её собственных приказов. Она отдавала их не как отчаявшаяся женщина, а как полководец, оценивающий силы перед сражением.

Это был её штаб. Маленький, жалкий, по сравнению с могуществом графа Рейса и коррумпированного аппарата власти. Но у неё было то, чего не было у них: правота дела. И отчаянная, всепоглощающая необходимость победить.

Она открыла глаза и взглянула на свои руки, лежавшие на коленях. Они не дрожали. Она сжала их в кулаки, почувствовав прилив той самой силы, которую когда-то видела в Доминике — силы, рождённой не от власти или титула, а от абсолютной, несгибаемой воли. Она не была больше леди Эвелиной Уинфилд, втянутой в фиктивный брак. Она не была даже просто герцогиней Блэквуд по контракту.

Она была Эвелиной Блэквуд. Женой, союзницей и теперь — единственным щитом и мечом человека, которого любила. И она готова была превратить этот опустевший, опозоренный особняк в штаб-квартиру сопротивления. С этого совета в маленькой столовой начнётся её война. Война за правду. Война за него.

Маленькая столовая на цокольном этаже особняка никогда не предназначалась для приёма гостей. Это было утилитарное помещение с белеными стенами, длинным дубовым столом, исцарапанным ножами и горячими мисками, и одним высоким окном, выходящим в сырой, замкнутый дворик, где хранились дрова и уголь. Воздух здесь всегда пах старым деревом, мыльным камнем и лёгкой сыростью — запахом закулисной жизни великого дома, его будничных, непарадных трудов. Сегодня этот запах смешался с иными ароматами: страхом, решимостью, древесным дымом от единственной свечи, горевшей в тяжёлом подсвечнике посреди стола, и острым, почти осязаемым духом заговора.

Эвелина сидела во главе стола. Она не выбирала это место специально, оно оказалось естественным, как естественным был теперь её авторитет в этих стенах. Она сменила утреннее платье на простое тёмно-серое шерстяное, без украшений, с высоким воротником. Её волосы были убраны в тугой, неброский узел. Она выглядела не как аристократка, а как полководец накануне битвы, отбросивший всё лишнее ради функциональности. Свеча бросала трепетные тени на её лицо, подчёркивая резкую линию скул и твёрдый, собранный взгляд.

Вокруг стола, словно на тайной мессе, собрались её прихожане.

Справа от неё, ближе всех, сидел мистер Лоуренс. Перед ним лежала стопка бумаг и несколько папок, принесённых из потайного архива. Он казался постаревшим на десять лет, но в его осанке появилась невиданная ранее жёсткость. Его пальцы, нервно перебирая уголки документов, были единственным признаком внутреннего смятения; его же лицо напоминало маску из старого воска — неподвижное и сосредоточенное. Он горел одним желанием: искупить. И это делало его опасным и безрассудно преданным.

Напротив него, прямая как штык, сидела миссис Браун. Экономка, правившая домашним хозяйством с железной, но справедливой рукой. Её седые волосы были убраны под безупречно чистый чепец, скрещённые на столе руки покрывали тонкую сетку прожилок и старых ожогов от кухонной плиты. Её маленькие, пронзительные глаза, цвета полированного ореха, изучали Эвелину без тени подобострастия, но с безмолвным вопросом и готовностью к повиновению. Она была хранительницей всех домашних тайн, ушей дома; она знала, кто из служанок с кем спит, кто таскает сахар, а кто плачет по ночам от любви. Её информация была той мелкой монетой, из которой порой складывалось целое состояние в большой игре.

Рядом с миссис Браун, съёжившись на краешке стула, сидел Джек. Молодой конюх, чьё когда-то веснушчатое, открытое лицо теперь было бледно и испуганно. Его грубые, исцарапанные руки сжимали и разжимались на коленях. Он был здесь не как слуга, а как представитель другого мира — мира деревни Олдридж, мира земли, пота и простых, немудрёных понятий о добре и зле. Эвелина спасла его от расправы жестокого управляющего Грейсона, и его преданность ей была животной, инстинктивной, лишённой придворных условностей. Он был её связью с внешним миром, с теми, кто не читал газет и не посещал салоны, но видел и слышал порой гораздо больше.

И, наконец, слева от Эвелины, в полумраке, сидел неожиданный и самый рискованный участник этого совета — лорд Алджернон Хэтфилд. Пожилой аристократ с лицом, напоминающим благородного, уставшего пса. Его седые баки обрамляли щёки, испещрённые сеточкой капилляров, а глаза, цвета мутного неба, смотрели на Эвелину с нескрываемой болью и смущением. Он был членом Тайного совета, старой лисой политических кулис, но лисой честной, чья карьера строилась не на интригах, а на непоколебимой, несколько старомодной верности короне и закону. Он тайно восхищался непреклонностью Доминика и был глубоко шокирован представленными «доказательствами». Его присутствие здесь было чудом, на которое Эвелина едва смела надеяться; его привела не только симпатия к опальному герцогу, но и личное оскорблённое чувство справедливости, а также тихий, но устойчивый канал доверия, который она сумела наладить с ним за месяцы своего вынужденного пребывания в свете.

Все они молчали, ожидая её слова. Гул голосов комиссаров и стражников, занимавших верхние этажи, доносился сюда приглушённо, как отдалённый грозовой раскат.

Эвелина положила ладони на стол по обе стороны от свечи. Свет пламени просвечивал сквозь тонкую кожу её рук, делая их почти прозрачными, хрупкими. Но голос, который зазвучал в тишине, был лишён всякой хрупкости.

— Благодарю вас всех, что пришли, — начала она, обводя взглядом каждого. — Вы знаете, зачем мы здесь. Герцога арестовали по ложному обвинению в измене. Всякая юридическая связь между нами, как вам известно, почти прервана. Через несколько дней контракт, что формально делал меня герцогиней, истечёт. — Она сделала небольшую паузу, дав этим словам повиснуть в воздухе. — Но я не намерена дожидаться этого срока, чтобы сложить с себя обязанности и права, которые взяла на себя добровольно. Права жены. Обязанности союзника. Я остаюсь герцогиней Блэквуд. Не по бумаге, а по праву выбора и по праву сражения, которое мы с ним вели вместе. И теперь, когда его заточили, это сражение продолжается. Я буду вести его. Но одна я — лишь тень, женщина без статуса и влияния. А вы… вы — глаза, уши, руки и память этого дома. Вы — единственное, что у меня осталось. И я прошу вас быть со мной.

Она не умоляла. Она констатировала факт и предлагала союз. Миссис Браун кивнула, один резкий кивок, означавший всё: понимание, согласие, готовность. Джек выпрямился, в его глазах вспыхнул решительный огонёк. Лорд Хэтфилд тяжело вздохнул и протёр ладонью лицо.

— Дитя моё, — сказал он хрипло, — то, что вы задумали… это не просто риск. Это самоубийственная дерзость. У Рейса теперь все козыри. Король, хоть и сомневается, вынужден соблюдать видимость процедуры. Силы слишком неравны.

— Силы, милорд, — парировала Эвелина, — всегда неравны, когда правда борется с ложью. Ложь должна быть сложной, многослойной, она должна помнить все детали своей выдумки. Правде же нужно лишь быть. Наша задача — обнажить эту правду. И для этого у нас есть кое-что, чего нет у графа Рейса.

Она кивнула Лоуренсу. Тот, подобно архивариусу, приступающему к священнодействию, открыл верхнюю папку. Это была чёрная кожа с поблёкшим серебряным тиснением в виде орла — тот самый орёл, что красовался на гербе Блэквудов.