Сердце её дрогнуло. Это было так откровенно, так бесстыдно деловито. Ни намёка на романтику, на судьбу, на божественное провидение. Только констатация факта и перечень условий.
Она начала читать. Сухой, выверенный до каждого запятой юридический язык обволакивал её сознание, как ледяная вода.
«Статья 1. Цель и сроки.
Настоящее Соглашение заключается на срок в Один (1) календарный год, начинающийся с даты официальной церемонии бракосочетания, именуемой далее «Дата начала»…
Он отмерил её будущее, как отмеряют сукно. Один год. 365 дней.
«Статья 2. Обязанности Стороны А (Герцога).
2.1. Обеспечить Сторону Б (Леди Эвелину) всем необходимым для поддержания статуса, соответствующего титулу Герцогини Олдридж…
2.2. Произвести единовременное погашение всех текущих долговых обязательств Графа Уинфилда, отца Стороны Б, на общую сумму, не превышающую…»
Далее шла цифра. Астрономическая. Та сумма, что казалась её отцу неподъёмной горой, здесь была просто строчкой в пункте договора. Выкуп. Он открыто называл вещи своими именами: она продаёт ему год своей жизни, он покупает репутацию её семьи.
«Статья 3. Обязанности Стороны Б (Леди Эвелины).
3.1. В течение всего срока действия Соглашения при любых публичных появлениях в обществе демонстрировать безупречное соответствие образу супруги Герцога Олдриджа, проявляя к Стороне А уважение и лояльность, видимые для третьих лиц…
3.2. Воздерживаться от любых действий, высказываний или связей, которые могут нанести ущерб репутации Герцогского Дома или вызвать публичный скандал…
3.3. Не предъявлять Стороне А никаких требований или претензий эмоционального, романтического или супружеского характера, выходящих за рамки публичной демонстрации, оговоренной в п. 3.1.»
Её превращали в актрису. В манекен. В геральдический символ на его гербе. Требовали не чувств, а безупречной игры. В каждом слове сквозило предостережение: не переступай черту, не обманись, не надейся.
Дальше было хуже. «Статья 4. Устройство быта.
4.1. Стороны соглашаются на раздельное проживание в пределах одной резиденции. Стороне Б будут предоставлены апартаменты, не сообщающиеся с апартаментами Стороны А…
4.2. Любое посещение одной Стороной приватных покоев другой Стороны возможно только по предварительной письменной договорённости или в случае крайней необходимости…»
Он очерчивал границы. Строил стены не только из камня, но и из параграфов. Предварительная письменная договорённость. От неё веяло таким холодом, что она едва не вздрогнула.
«Статья 5. Прекращение Соглашения и последствия.
5.1. По истечении Срока Соглашения Стороны инициируют процедуру цивилизованного расторжения брака по взаимному согласию с указанием формальных причин, не порочащих репутацию Стороны Б…
5.2. В качестве компенсации Сторона Б получает в безотзывное пожизненное пользование…»
Далее следовал перечень: ежегодное содержание, сравнимое с доходом средней аристократической семьи; право пожизненного проживания в одном из его загородных коттеджей; единовременная крупная сумма «на обустройство». Всё было просчитано, взвешено, оценено. Её будущая независимость имела точную цену в фунтах стерлингов.
«Статья 6. Конфиденциальность.
Стороны обязуются не разглашать истинные причины и условия настоящего Соглашения третьим лицам ни во время его действия, ни после прекращения оного…»
И, наконец, пространная «Статья 7. Последствия нарушения», где холодным языком перечислялись санкции за несоблюдение пунктов: финансовые потери, юридические издержки, публичное опровержение поддержки.
Эвелина читала, и с каждым прочитанным словом её будущее, ещё вчера такое туманное и пугающее, обретало чёткие, жёсткие, безжизненные формы. Оно не было наполнено событиями, надеждами, случайностями. Оно было расписано по параграфам. В нём не было места порывам, спонтанности, ошибкам. Только алгоритм.
Она подняла глаза от бумаг. В кабинете было тихо. Герцог не отвлекался, он что-то писал на отдельном листе, давая ей время. Свет из окна падал на его опущенную голову, на тёмные волосы, на руку, уверенно двигавшую пером. Он был частью этого интерьера — строгой, функциональной, бездушной. И этот документ в её руках был плотью от плоти этого мира. Мира, в котором ей предстояло жить целый год.
Она положила ладонь на листы. Бумага была прохладной и плотной, почти как кожа. Это была не просто бумага. Это была карта территории, на которую ей предстояло ступить. Территории под названием «Брак с герцогом Блэквудом». И на этой карте не было обозначено ни одного тёплого, живого места. Только координаты, границы и условия.
Она читала дальше, и слова сливались в однородную, серую массу юридических обязательств. Её глаза механически скользили по строчкам: «…соблюдать достоинство, подобающее рангу…», «…воздерживаться от публичных высказываний, могущих быть истолкованными как противоречащие интересам Герцогского Дома…», «…вести хозяйство в рамках, определённых управляющим…». Казалось, этот документ стремился описать каждый её возможный вдох и выдох на протяжении следующего года, заключить её будущее в клетку из витиеватых формулировок и подпунктов.
Именно этот последний оборот — «в рамках, определённых управляющим» — заставил её взгляд остановиться, а затем медленно, против воли, подняться от пергамента к человеку, сидящему напротив.
Он все так же писал, его перо скользило по бумаге с почти неслышным шелестом. Его профиль в холодном свете от окна казался вырезанным из камня — сосредоточенным, отстранённым, абсолютно самодостаточным. Он был центром этой вселенной порядка, её создателем и блюстителем. А она, согласно этому документу, должна была стать всего лишь ещё одним элементом декора, тихой, послушной тенью, чьё единственное предназначение — «не компрометировать».
Мысль возникла не внезапно. Она зрела где-то в глубине с того самого момента, как он произнёс слово «сделка». Если это бизнес, то почему в нём только один полноправный партнёр? Если это обмен, то почему её валюта — лишь её молчаливое присутствие и безупречные манеры? Горечь, обида и яростное, неистребимое чувство собственного достоинства, которое даже позор не смог окончательно сломить, внезапно сконцентрировались в одну точку. Точку тихого, но неотвратимого бунта.
Она отложила перо, которое до этого держала, готовясь делать пометки. Звук, тихий, но чёткий, заставил его перо остановиться на полуслове. Он не сразу поднял голову, закончив выводить завиток, затем аккуратно поставил перо в держатель и, наконец, устремил на неё свой взгляд. В нём не было нетерпения, только ожидание — быть может, вопроса о формулировке какого-нибудь пункта.
Эвелина не стала смотреть в бумаги. Она смотрела прямо на него, в эти непроницаемые серые глаза. Её голос, когда она заговорила, прозвучал в гробовой тишине кабинета удивительно ровно и чётко, без тени просьбы или неуверенности. В нём была та самая прямота, за которую её когда-то ценили и которой теперь так опасались.
— Ваша светлость. Я ознакомилась с условиями. Они… исчерпывающи.
Она сделала небольшую паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе. Он слегка склонил голову, жест, означавший «продолжайте», но в его позе не было ни малейшего напряжения. Он ожидал стандартного подтверждения.
— И я готова их принять, — произнесла она, и в её словах прозвучала окончательность. Но затем она не стала опускать глаза, а, напротив, выпрямила спину. — Однако, прежде чем поставить подпись, я хочу внести одно дополнение. Один мой пункт.
