В комнате повисла тишина. Не та привычная, рабочая тишина, что была здесь минуту назад, а новая, натянутая, заряженная чем-то неожиданным. Казалось, даже воздух перестал двигаться.

Герцог Блэквуд не шелохнулся. Не изменил выражения лица. Но что-то — какой-то почти неуловимый сдвиг в энергии пространства между ними — всё же произошло. Это было похоже на едва заметную рябь на поверхности идеально спокойного пруда от падения крошечного, невидимого глазу камня.

И тогда это случилось. Его левая бровь — та самая, что нависала над орлиным, холодным взглядом, — дрогнула и приподнялась примерно на миллиметр. Это было движение настолько малое, настолько сдержанное, что можно было бы принять его за игру света. Но Эвелина увидела. Увидела крошечную трещину в гранитной маске. Не удивление в обычном, человеческом понимании — не широкие глаза, не приоткрытый рот. Скорее, это было мгновенное, молниеносное перепрограммирование. Его мозг, настроенный на простую последовательность «ознакомление — согласие — подписание», получил неожиданный ввод данных. «Дополнение. Мой пункт».

Это длилось меньше секунды. Бровь вернулась на место. Но впечатление было произведено. Он не ожидал условий. Не ожидал встречных предложений. Он купил тихую, сломленную обстоятельствами девушку, которая должна была быть благодарна за спасение. А перед ним сидела не сломленная девушка. Перед ним сидел партнёр, пусть и поставленный в безвыходное положение, но всё ещё обладающий волей и намерением эту волю обозначить.

Он не сказал «нет». Не сказал «это исключено». Он просто продолжил смотреть на неё тем же пронизывающим взглядом, но теперь в его глубине, за ледяным щитом, явно работала мысль, переоценивающая ситуацию. Он медленно откинулся на спинку своего массивного кресла, сложив пальцы перед собой. Кожа кресла тихо вздохнула под его весом.

— Ваш… пункт, — повторил он, и в его голосе не было ни раздражения, ни насмешки. Был чистый, незамутнённый интерес. Интерес механика, услышавшего незнакомый, но логичный звук в работе механизма. — Я слушаю, леди Эвелина.

Эти несколько секунд молчания, между её заявлением и его ответом, были, пожалуй, первым по-настоящему равным взаимодействием между ними. Он ждал. Она собиралась диктовать. В этой стерильной комнате, среди тысяч безмолвных книг, закладывался краеугольный камень чего-то нового. Не любви, нет. Но возможно — уважения.

Тишина в кабинете после его слов «Я слушаю» была плотной, ожидающей. Эвелина чувствовала, как каждый нерв в её теле натянут, как струна. Но это было не напряжение страха, а собранность фехтовальщика перед решительным выпадом. Она больше не просительница. В этот момент она была договаривающейся стороной.

Она сделала небольшой вдох, не отводя взгляда от его ледяных глаз, и начала говорить. Её голос, вначале чуть более тихий, чем обычно, быстро набрал силу и ясность, заполнив аскетичное пространство комнаты.

— В документе, — она слегка кивнула на лежащие перед ней листы, — подробно описано, чем я не должна быть. Не должна компрометировать, не должна вызывать пересуды, не должна требовать внимания. Описаны даже размеры содержания и параметры будущей свободы. Но ни слова о том, чем я должна быть в течение этих трёхсот шестидесяти пяти дней. Кроме, разумеется, статичной фигуры в нужном месте в нужное время.

Она позволила этим словам повиснуть в воздухе. Герцог не шелохнулся, его сложенные пальцы оставались неподвижными, но в его взгляде появилась тень того же аналитического интереса.

— Я не намерена, ваша светлость, просидеть этот год в роли самой дорогой и самой бесполезной безделушки в вашей коллекции. Не намерена томиться в «золотой клетке» — прошу прощения за банальность метафоры, — переставляя вазы с цветами, вышивая салфетки и считая ворон за окном. Такое существование для человека с умом и… — она едва заметно запнулась, — …и с характером, равносильно медленному сумасшествию.

Теперь она произнесла это слово. «Сумасшествию». Оно прозвучало резко, почти вызывающе, нарушая безупречную юридическую сухость их переговоров.

— И я полагаю, — продолжала она, усиливая удар, — что безумная герцогиня, даже тихо безумная в своих покоях, вам совершенно не нужна. Это непредусмотренный статьёй о «компрометации репутации» риск. Потому мой пункт — это не каприз. Это превентивная мера. Прагматичное требование партнёра по сделке, заинтересованного в её стабильном и предсказуемом выполнении.

Она наконец опустила взгляд на документ, но не для того, чтобы отступить, а чтобы указать.

— Здесь, в обязанностях, сказано: «вести хозяйство в рамках, определённых управляющим». Я предлагаю переформулировать. Я требую доступа. Реальных обязанностей, а не их бутафорской видимости.

Теперь она перечисляла чётко, по пунктам, отражая его собственный стиль:

— Во-первых, управление домашним хозяйством. Хотя бы на одном из объектов — лондонском особняке или, что предпочтительнее, загородной резиденции. Я хочу видеть счета от поставщиков, меню, утверждать списки закупок, решать вопросы с персоналом в пределах своей компетенции. Не для того, чтобы ущемить вашего управляющего, а чтобы иметь реальную, а не декоративную функцию.

— Во-вторых, благотворительность. Выделите мне определённый, разумный ежегодный бюджет. Не для личных нужд, а для распределения. Я буду изучать прошения, выбирать достойные цели — приюты, школы, госпитали. Это даст мне занятие, соответствующее статусу герцогини, и, что не менее важно, создаст для вас положительный публичный образ — супруга, занимающаяся благотворительностью. Это в ваших же интересах.

— В-третьих, образование. Я хочу понимать, чем я, как ваша формальная супруга, буду «управлять». Разрешите мне изучать — под чьим-либо руководством, если сочтёте нужным, — базовые отчёты по основным имениям. Не с целью вмешательства, а для общего понимания структуры, доходов, проблем. Чтобы в случае необходимости я могла поддержать разговор или, не дай Бог, принять минимально взвешенное решение в ваше отсутствие.

Она закончила и снова подняла глаза на него. Грудь её вздымалась чуть чаще от внутреннего волнения, но руки, лежащие на столе, были спокойны.

— Вы покупаете мой статус и моё время. Я согласна на эту сделку. Но я не продаю свой разум и свою волю. Они остаются при мне. И им требуется применение. Безделье и праздность — худшие советчики. Они порождают глупость, меланхолию и, как я уже сказала, нездоровье ума. Я предлагаю вам не слабость, которую нужно содержать, а ресурс, которым можно разумно распорядиться. Для общей пользы нашего… предприятия.

Она умолкла. В кабинете снова воцарилась тишина, но теперь она была иной. Она была тяжёлой от сказанного, от брошенного вызова. Эвелина только что не просто попросила. Она выдвинула ультиматум, обёрнутый в безупречную логику. Она доказала, что её тишина будет не покорной, а осмысленной, и что её участие может быть не обузой, а инструментом. Она заставила его увидеть в ней не объект договора, а субъект. Слабую, загнанную в угол, но всё ещё опасную из-за своего интеллекта и воли сторону.

И теперь всё зависело от его ответа. Примет ли он эти условия? Увидит ли в этом угрозу или рациональное предложение? Или просто разгневается на дерзость? Она смотрела на его каменное лицо, пытаясь уловить хоть какую-то реакцию в этих бездонных серых глазах.

Молчание после её речи длилось бесконечно. Оно не было пустым — оно было плотным, тяжёлым, наполненным тиканьем маятника старинных часов в углу кабинета и едва слышным биением её собственного сердца, которое, казалось, стучало прямо в висках. Герцог не двигался. Он изучал её. Его серый взгляд, обычно скользящий по поверхностям, теперь, казалось, проникал внутрь, за костяной лоб, анализируя структуру её мысли, прочность её намерений.